15 декабря 1941 года
из дневников
Иван Бунин, 71 год, Франция:
15 декабря. Понед. Прекрасный день опять. Но прохладно. Опять рука (утром).
Каждый вечер жутко и странно в 9 часов: бьют часы Вестм. абб. в Лондоне — в столовой!
По ночам ветерок не коснется чела,
На балконе свеча не мерцает.
И меж белых гардин темносиняя мгла
Тихо первой звезды ожидает...
Это стихи молодого Мережковского, очень мне понравившиеся когда-то — мне, мальчику! Боже мой, Боже мой, и его нет, и я старик! Был в городе по аптекам.
Русские бьют.
Всеволод Вишневский, писатель, 40 лет, Ленинград:
15 декабря. (177-й день войны.)
Сводка. Идет наступление на Западном и Юго-Западном фронтах. Новые успехи...
Создается большая угроза Филиппинам, там только двенадцать тысяч американских войск. Есть некоторые успехи в Ливии.
Из рассказа доктора Рубановой:
«...Трамваи совсем не ходят. Стоят занесенные снегом, с разбитыми окнами на площади Труда. Воет ветер. В городе пустынно. Большинство окон зашито фанерами. В щели дует, в ряде квартир температура минус 5—7 градусов. На работу люди ходят пешком и очень утомляются».
В семье доктора жалуются: «Мы не выдержим. Придется умирать». Но доктор их убеждает потерпеть: «Ленинграду помогут».
«Скоро Рождество. Это — главный праздник немцев. Вот мы им подарки и подготовим, — наши наступают уже западнее Тулы, отрезают путь на Орел — Курск...»
Докторша рассказывает и переплетает печальные и бодрые вести. А сама похудела на шестнадцать килограммов, и лицо у нее бледное, и отеки под глазами. Она отдает семье весь хлеб и завтрак. И остается ей недостаточный паек. Так же мужественно работает, как и в Таллине, откуда ушла, сопровождая раненых с последним кораблем.
Мысли об отдаленном будущем. Америка и Англия практически будут диктаторами капиталистического мира. Китай будет индустриализироваться, добьется независимости и т. д. Под боком у нас будут буржуазные комплексы с американо-английским влиянием. На многие зоны влияние распространит СССР. В Европе будет известное равновесие с федерациями промежуточного типа. Но противоречия с Англией и ее подопечными вскроются незамедлительно. Первые послевоенные годы будут годами строительства, торговли, экскурсий по местам боев, банкетов, конгрессов и т. д. Возникнут лиги, общества, новые банки и компании. Будут восстанавливать и реконструировать целые страны. Возникнет огромная мемуарная литература. Будет новый поток фильмов — и мемуарных, и развлекательных.
Георгий Князев, 54 года, историк-архивист, Ленинград:
15 декабря. Сто семьдесят седьмой день войны. Пятница. Московскую «Правду» не приносят нам с 1 декабря. Почтальонша сказала, что эту газету по частным квартирам разносить больше не будут. «Ленинградскую правду» соседи получают. Она выходит теперь на одном листе. Радио осталось в той комнате, которую нам из-за холода пришлось закрыть. Поэтому я сегодня вне курса событий в мире. Нелепое положение для человека, считающего себя гражданином мира и желающего знать, что делается кругом Ленинграда на все увеличивающемся радиусе, от 10 километров до Тихого океана. Приходится ограничиться своим малым радиусом в восточной части Васильевского острова, где я живу.
Остров сегодня свирепо обстреливается. Весь дом содрогался от где-то близко падавших снарядов. Я только что пришел со службы и не успел отдохнуть. Приготовились на всякий случай к выносу самого ценного — саквояжа с аварийным запасом. Соседи убежали при первых сильных выстрелах. Мы от «нечего делать» сели с М. Ф. играть при лампадке в шахматы. У Дворцового моста во льдах посредине Невы стоит какой-то корабль, около него буксиры под парами.
На Неве туман от сильного мороза (20° по С). В Румянцевском сквере все деревья побелели, превратились в сказочный лес. Голые сфинксы тоже покрылись инеем.
Теперь о том, что на службе. Прошел сегодня по коридору Зоологического института. Водяное отопление выключено, холодно, в кабинетах и в залах мороз. Старшие сотрудники вместе с младшими служащими носят на носилках уголь и складывают прямо на пол около печей в кабинетах. Будут топить печи углем. В комнатах не только холодно, но и полный развал: стоят пустые витрины, сдвинутые стулья, столы; на всем пыль. Это в той части института, где работают.
А по залам музея с пустыми и частью разбитыми витринами гуляет ветер. Разбитые стекла (их там много) остаются ничем не заделанными. Навстречу мне попались зоологи — Чернов и другие. Все они были заняты переноской угля.
У меня в Архиве жестокий холод. Единственное теплое место у плиты около уборной. Там и сидит Лосева и дежурные.
Когда пришел в Архив, у плиты сидел еще какой-то человек. Я и не узнал его сразу, так он исхудал и изменился: Журавлев из Архива Института востоковедения. Он, проходя по мосту через Неву, так замерз, что зашел отогреться. Говорить он не мог. После мне передавали, что он словно не в себе и как будто начинает заговариваться.
У Беркович умер от холода и голода живший у них родственник. Некоторое время он болел, потом стал ходить на службу, страшно уставал, ходя пешком несколько километров туда и обратно. На днях вернулся домой, совсем изнемогший; по лестнице его пришлось почти нести. Накормить было нечем. Отец Беркович, скромный еврей, безработный музыкант, сам почти без сил от недоедания и усталости. Мать дала от себя кусочек хлеба. Но ослабевший их родственник смотрел кругом бессмысленными глазами и только тихо повторял: «Вьюга, вьюга, холодно, вьюга». И через несколько времени умер. Теперь его не могут похоронить. Чтобы купить и привезти гроб, нужны не только деньги, но и продукты. У Беркович нет ни запасов, ни свободных денег. Даже акт о смерти не могут составить. Квартальный третий день не приходит: «Надоело мне, — говорит, — возиться с покойниками». Я уже писал о том, что похоронить покойника сейчас очень трудно, и трупы лежат непогребенными по пять и более дней.
Приходила на службу Шахматова-Коплан. Она имеет бюллетень, но принуждена ходить. Я уже писал о том, что у нее арестован муж. На прошлой неделе она не нашла его в списках и не получила справки, где он находится. Потом все-таки от нее приняли передачу в Дом предварительного заключения. Но в самый последний момент выяснилось, что его там нет. Оказалось, что он в Крестах, а справка и все документы были выданы для Дома предварительного заключения. Как быть? Решилась Шахматова с сыном идти в Кресты. Пришли, предъявили документы, указали на ошибку в адресе, просили принять передачу. Передачу не приняли, обошлись грубо, резко... Дома Шахматову ожидало новое испытание. Принесли заболевшую от истощения ее сестру, упавшую где-то около их дома на улице. И сегодня Софья Алексеевна Шахматова, исключительно стойкая и выносливая женщина, не выдержала и разрыдалась на службе.
Еще о чем записать из сегодняшних «островских» впечатлений? Может быть, то, что, идя домой, на лестнице я встретил трех подростков. Один из них вдруг обратился ко мне с вопросом: «Нет ли у тебя папиросы?» Гляжу на него: парень лет 17-ти, поросль последних пореволюционных лет; смотрит нагло; видя, что я молчу, добавляет: «Не жалей, по рублю за папиросу заплачу!» Дело было на нижней площадке, около квартиры Ферсман, где не так темно и можно было разобрать, что перед ними стоит человек в солидном возрасте, из ученых или, во всяком случае, интеллигент по профессии. Хотел я было пристыдить его и двух других юнцов (один был в форме ремесленного училища), что так обращаться к незнакомому человеку на «ты», с предложением целкового за папиросу, очень грубо и невежливо... Но раздумал — безнадежное дело. Повернулся и пошел своей дорогой.
Лидия Чуковская, 34 года, Ташкент (NN - Анна Ахматова):
15 декабря. Я поднялась к NN. Oнa — в кровати; перед ней Уткин, Левик и Лавренев, которому не подаю руки. В смущении от этого обстоятельства, сажусь на краешек кровати. NN оглушает меня:
— Вот, товарищи пришли сказать, что мне отказали в прописке...
Пытаюсь узнать что-нибудь у Уткина и Левика, но все уходят; NN не пускает меня. А я рвусь за ними, чтобы поскорее узнать в чем дело. У NN кружится голова. Вижу, что она страшно встревожена («я же вам еще в поезде говорила, что так будет»... «что ж! поеду в кишлак умирать»...), но не могу остаться. Выбегаю, ищу Уткина. Все исчезли. Бегу к нему на квартиру — нет его.
Вечером сговариваюсь с папой, что он завтра же пойдет к Кичанову. Сижу дома, как на иголках, проклиная всю компанию (зачем они ей сказали? они думают, что она в действительности так спокойна, как кажется, а я же знаю на какую болевую точку это попадает), рвусь к ней, но Люша боится одна в комнате и пр. Наконец в одиннадцать часов выбегаю. Затемнение. Очень светло, крупные звезды.
Убеждаюсь, что весь страшный ее комплекс, такой знакомый мне по Ленинграду, в ходу. Мы сидим в пустой, холодной, сырой комнате, в полной тьме. Я пытаюсь говорить, что все наладится, но получаю грозную и гневную отповедь:
«Марину из меня хотят сделать! Болтуны! Им бы только поговорить об интересном! Не на такую напали. Ничего мне не надо, я ни о чем не буду просить. Я уеду и слова не скажу. Не все ли равно, где погибать — там будет надо мной небо, кругом чистый воздух, под ногами земля, и я буду одна...»
Я так огорчилась, что вышла, кажется, позабыв проститься.
Иван Бунин, 71 год, Франция:
15 декабря. Понед. Прекрасный день опять. Но прохладно. Опять рука (утром).
Каждый вечер жутко и странно в 9 часов: бьют часы Вестм. абб. в Лондоне — в столовой!
По ночам ветерок не коснется чела,
На балконе свеча не мерцает.
И меж белых гардин темносиняя мгла
Тихо первой звезды ожидает...
Это стихи молодого Мережковского, очень мне понравившиеся когда-то — мне, мальчику! Боже мой, Боже мой, и его нет, и я старик! Был в городе по аптекам.
Русские бьют.
Всеволод Вишневский, писатель, 40 лет, Ленинград:
15 декабря. (177-й день войны.)
Сводка. Идет наступление на Западном и Юго-Западном фронтах. Новые успехи...
Создается большая угроза Филиппинам, там только двенадцать тысяч американских войск. Есть некоторые успехи в Ливии.
Из рассказа доктора Рубановой:
«...Трамваи совсем не ходят. Стоят занесенные снегом, с разбитыми окнами на площади Труда. Воет ветер. В городе пустынно. Большинство окон зашито фанерами. В щели дует, в ряде квартир температура минус 5—7 градусов. На работу люди ходят пешком и очень утомляются».
В семье доктора жалуются: «Мы не выдержим. Придется умирать». Но доктор их убеждает потерпеть: «Ленинграду помогут».
«Скоро Рождество. Это — главный праздник немцев. Вот мы им подарки и подготовим, — наши наступают уже западнее Тулы, отрезают путь на Орел — Курск...»
Докторша рассказывает и переплетает печальные и бодрые вести. А сама похудела на шестнадцать килограммов, и лицо у нее бледное, и отеки под глазами. Она отдает семье весь хлеб и завтрак. И остается ей недостаточный паек. Так же мужественно работает, как и в Таллине, откуда ушла, сопровождая раненых с последним кораблем.
Мысли об отдаленном будущем. Америка и Англия практически будут диктаторами капиталистического мира. Китай будет индустриализироваться, добьется независимости и т. д. Под боком у нас будут буржуазные комплексы с американо-английским влиянием. На многие зоны влияние распространит СССР. В Европе будет известное равновесие с федерациями промежуточного типа. Но противоречия с Англией и ее подопечными вскроются незамедлительно. Первые послевоенные годы будут годами строительства, торговли, экскурсий по местам боев, банкетов, конгрессов и т. д. Возникнут лиги, общества, новые банки и компании. Будут восстанавливать и реконструировать целые страны. Возникнет огромная мемуарная литература. Будет новый поток фильмов — и мемуарных, и развлекательных.
Георгий Князев, 54 года, историк-архивист, Ленинград:
15 декабря. Сто семьдесят седьмой день войны. Пятница. Московскую «Правду» не приносят нам с 1 декабря. Почтальонша сказала, что эту газету по частным квартирам разносить больше не будут. «Ленинградскую правду» соседи получают. Она выходит теперь на одном листе. Радио осталось в той комнате, которую нам из-за холода пришлось закрыть. Поэтому я сегодня вне курса событий в мире. Нелепое положение для человека, считающего себя гражданином мира и желающего знать, что делается кругом Ленинграда на все увеличивающемся радиусе, от 10 километров до Тихого океана. Приходится ограничиться своим малым радиусом в восточной части Васильевского острова, где я живу.
Остров сегодня свирепо обстреливается. Весь дом содрогался от где-то близко падавших снарядов. Я только что пришел со службы и не успел отдохнуть. Приготовились на всякий случай к выносу самого ценного — саквояжа с аварийным запасом. Соседи убежали при первых сильных выстрелах. Мы от «нечего делать» сели с М. Ф. играть при лампадке в шахматы. У Дворцового моста во льдах посредине Невы стоит какой-то корабль, около него буксиры под парами.
На Неве туман от сильного мороза (20° по С). В Румянцевском сквере все деревья побелели, превратились в сказочный лес. Голые сфинксы тоже покрылись инеем.
Теперь о том, что на службе. Прошел сегодня по коридору Зоологического института. Водяное отопление выключено, холодно, в кабинетах и в залах мороз. Старшие сотрудники вместе с младшими служащими носят на носилках уголь и складывают прямо на пол около печей в кабинетах. Будут топить печи углем. В комнатах не только холодно, но и полный развал: стоят пустые витрины, сдвинутые стулья, столы; на всем пыль. Это в той части института, где работают.
А по залам музея с пустыми и частью разбитыми витринами гуляет ветер. Разбитые стекла (их там много) остаются ничем не заделанными. Навстречу мне попались зоологи — Чернов и другие. Все они были заняты переноской угля.
У меня в Архиве жестокий холод. Единственное теплое место у плиты около уборной. Там и сидит Лосева и дежурные.
Когда пришел в Архив, у плиты сидел еще какой-то человек. Я и не узнал его сразу, так он исхудал и изменился: Журавлев из Архива Института востоковедения. Он, проходя по мосту через Неву, так замерз, что зашел отогреться. Говорить он не мог. После мне передавали, что он словно не в себе и как будто начинает заговариваться.
У Беркович умер от холода и голода живший у них родственник. Некоторое время он болел, потом стал ходить на службу, страшно уставал, ходя пешком несколько километров туда и обратно. На днях вернулся домой, совсем изнемогший; по лестнице его пришлось почти нести. Накормить было нечем. Отец Беркович, скромный еврей, безработный музыкант, сам почти без сил от недоедания и усталости. Мать дала от себя кусочек хлеба. Но ослабевший их родственник смотрел кругом бессмысленными глазами и только тихо повторял: «Вьюга, вьюга, холодно, вьюга». И через несколько времени умер. Теперь его не могут похоронить. Чтобы купить и привезти гроб, нужны не только деньги, но и продукты. У Беркович нет ни запасов, ни свободных денег. Даже акт о смерти не могут составить. Квартальный третий день не приходит: «Надоело мне, — говорит, — возиться с покойниками». Я уже писал о том, что похоронить покойника сейчас очень трудно, и трупы лежат непогребенными по пять и более дней.
Приходила на службу Шахматова-Коплан. Она имеет бюллетень, но принуждена ходить. Я уже писал о том, что у нее арестован муж. На прошлой неделе она не нашла его в списках и не получила справки, где он находится. Потом все-таки от нее приняли передачу в Дом предварительного заключения. Но в самый последний момент выяснилось, что его там нет. Оказалось, что он в Крестах, а справка и все документы были выданы для Дома предварительного заключения. Как быть? Решилась Шахматова с сыном идти в Кресты. Пришли, предъявили документы, указали на ошибку в адресе, просили принять передачу. Передачу не приняли, обошлись грубо, резко... Дома Шахматову ожидало новое испытание. Принесли заболевшую от истощения ее сестру, упавшую где-то около их дома на улице. И сегодня Софья Алексеевна Шахматова, исключительно стойкая и выносливая женщина, не выдержала и разрыдалась на службе.
Еще о чем записать из сегодняшних «островских» впечатлений? Может быть, то, что, идя домой, на лестнице я встретил трех подростков. Один из них вдруг обратился ко мне с вопросом: «Нет ли у тебя папиросы?» Гляжу на него: парень лет 17-ти, поросль последних пореволюционных лет; смотрит нагло; видя, что я молчу, добавляет: «Не жалей, по рублю за папиросу заплачу!» Дело было на нижней площадке, около квартиры Ферсман, где не так темно и можно было разобрать, что перед ними стоит человек в солидном возрасте, из ученых или, во всяком случае, интеллигент по профессии. Хотел я было пристыдить его и двух других юнцов (один был в форме ремесленного училища), что так обращаться к незнакомому человеку на «ты», с предложением целкового за папиросу, очень грубо и невежливо... Но раздумал — безнадежное дело. Повернулся и пошел своей дорогой.
Лидия Чуковская, 34 года, Ташкент (NN - Анна Ахматова):
15 декабря. Я поднялась к NN. Oнa — в кровати; перед ней Уткин, Левик и Лавренев, которому не подаю руки. В смущении от этого обстоятельства, сажусь на краешек кровати. NN оглушает меня:
— Вот, товарищи пришли сказать, что мне отказали в прописке...
Пытаюсь узнать что-нибудь у Уткина и Левика, но все уходят; NN не пускает меня. А я рвусь за ними, чтобы поскорее узнать в чем дело. У NN кружится голова. Вижу, что она страшно встревожена («я же вам еще в поезде говорила, что так будет»... «что ж! поеду в кишлак умирать»...), но не могу остаться. Выбегаю, ищу Уткина. Все исчезли. Бегу к нему на квартиру — нет его.
Вечером сговариваюсь с папой, что он завтра же пойдет к Кичанову. Сижу дома, как на иголках, проклиная всю компанию (зачем они ей сказали? они думают, что она в действительности так спокойна, как кажется, а я же знаю на какую болевую точку это попадает), рвусь к ней, но Люша боится одна в комнате и пр. Наконец в одиннадцать часов выбегаю. Затемнение. Очень светло, крупные звезды.
Убеждаюсь, что весь страшный ее комплекс, такой знакомый мне по Ленинграду, в ходу. Мы сидим в пустой, холодной, сырой комнате, в полной тьме. Я пытаюсь говорить, что все наладится, но получаю грозную и гневную отповедь:
«Марину из меня хотят сделать! Болтуны! Им бы только поговорить об интересном! Не на такую напали. Ничего мне не надо, я ни о чем не буду просить. Я уеду и слова не скажу. Не все ли равно, где погибать — там будет надо мной небо, кругом чистый воздух, под ногами земля, и я буду одна...»
Я так огорчилась, что вышла, кажется, позабыв проститься.