19 декабря 1941 года
в дневниках.
Всеволод Вишневский, писатель, военный корреспондент газеты "Правда", 40 лет, Ленинград.
19 декабря.
(181-й день войны.)
На ряде участков наступление продолжается.
Завтра две недели нашего наступления. Пока общая картина не вполне ясна, наибольшие успехи на Московском фронте. Фланги немецкого фронта сильно потрепаны и отброшены на несколько десятков километров. Разбита 9-я немецкая армия. Под Ленинградом стабильно. Медленное продвижение в Волховском районе. На Юге упорные бои в Донбассе и на азовских берегах.
Немцы сообщают о своем тактическом «отходе». Это вранье. Но борьба упорна и потребует огромных усилий, жертв и времени.
С линкора «Октябрьская революция» ушло на фронт до шестисот человек. На кораблях для матросов (по пять часов в день) организованы «сухопутные» занятия... У личного состава — боевой дух! Крейсер из Морского канала бьет по противнику. «Марат» бьет в упор по немцам. Много разведывательных групп на льду залива.
От С. К. телефонограмма через «Правду»: «Все в порядке, рада нашим успехам... Верю в победу, верю во встречу в Москве в нашем чудном доме. Поздравляю, родной мой» (21 декабря день моего рождения).
Бои у Невской Дубровки...
21 декабря хлебный фронтовой паек увеличится с пятисот граммов до восьмисот.
Георгий Князев, историк-архивист, 54 года, Ленинград:
19 - 20 декабря.
Сто восемьдесят первый и сто восемьдесят второй дни войны. Пятница и суббота. Ослабевшего от недоедания и истощения академика С. А. Жебелева вчера, 19-го, пришлось отвезти в больницу. Это произвело удручающее впечатление на всех нас.
Сегодня я звонил по телефону начальнику ЛАХУ т[ов]. Федосееву о том, что акад. И. Ю. Крачковский, живущий на нашей лестнице, сам носит дрова. Семья его до сих пор не получила из-за очередей продуктов по карточкам ни за первую, ни за вторую декаду.
Есть еще академик в Ленинграде — престарелый восьмидесятилетний Коковцов, создавший школу гебраистов. О нем мало кто знает. Если он умрет от голода, как и первые двое, то это будет очень тяжелая потеря и может быть использована врагом как выгодный для себя козырь.
Надеялись, что Федосеев примет необходимые меры по партийной линии. Вообще в эти трудные дни Академия наук оказалась в очень печальном положении. Оставшиеся в Ленинграде научные сотрудники брошены на произвол судьбы. На днях улетела вторая заместительница директора Л[енинградского] отд[еления] Института истории Бочкарева, более известная под прозвищем «Бочкариха». Институт остался совершенно без руководителя. (Предполагали, что акад. Жебелев согласится принять руководство, но он заболел.) Встретившийся со мной ст[арший] научн[ый] сотрудник института В. Г. Гейман, исхудавший, постаревший, с горечью говорил мне о создавшемся безнадежном положении в Институте. Бочкарева, к сожалению, член партии, как и Нахалкова (Напалкова). Хорошо бы встретиться с ними и не подать им руки как дезертирам. Тяжело и то, что в такие трудные дни между сотрудниками разных учреждений в Академии нет ни солидарности, ни товарищества. Мы не можем получить в Архив с соседнего двора этнографии отпущенные нам полтора кубометра дров, потому что обратились к заместителю директора т[ов]. Абрамзону, а не к вернувшемуся к своим обязанностям помощнику директора по хозяйственной части т[ов]. Шапиро. Оба сотрудника — партийцы, это только один из печальных примеров нашей тяжелой академической жизни. Ни Казань, где Президиум, ни Куйбышев, где какая-то часть Академии при правительстве, о нас никак не пекутся. Ответов на посланные телеграммы мы не получили. О смете на 1942 год ничего не известно. Зарплата за декабрь задерживается.
Ходил я сегодня по законсервированным промерзшим хранилищам и с грустью думал — уберегу ли я вверенные мне научные ценности. Сотрудники ослабевают с каждым днем, да и мои ноги еле носят меня. А помощи нет и ждать неоткуда. П. М. Стулов, всегда излишне молчаливый, тут заговорил со мной: «Еще недели две продержимся. Если не будет улучшения положения, начнем валиться. Напряжение достигло последних пределов».
Таков Ленинград в декабре 1941 года. Почти символ. Встретилась мне вчера утром похоронная процессия. Двое везут на санях закрытый в пальто с головой труп умершего (значит, и гроба не достали!), за покойником трое провожатых. Падал снег... Вероятно, привезут труп на кладбище и оставят его непогребенным, т[ак] к[ак] рыть промерзшую и твердую как железо землю некому. Бабка и дядя нашей бывшей воспитанницы Вали, умершие дней 20 тому назад, так и лежат непохороненными на кладбище.
Неспокойно, нехорошо сегодня стало мне после известия об отправке в больницу Жебелева и всего виденного и услышанного за последнее время на моем малом радиусе. Радуют только удачи на фронте, удары по врагу мощные. Догорел мой светильник!
Лидия Чуковская, 34 года, Ташкент (об Анне Ахматовой):
19 декабря.
Вчера, встретившись с ней в Узфане, куда она пришла за талончиками на обед, я проводила ее до дому и немного посидела с ней. Она была задумчива и не в духе. Скоро я поняла в чем дело: переводы Лютфи никак не даются ей.
Она надеялась на помощь Кочеткова, Городецкого — но и это не вышло.
— «Я не могу переводить. Я никогда не могла. Теперь узбеки обидятся. Ведь все, кто берется — все переводят. Я одна верну стихи, ничего не сделав, и они решат, что это от гордости»...
— Нет, почему же...
— «Не нет, а да. Человек с литературным именем — и вдруг не умеет. Не поверят ни за что. А я никогда не могла перевести ни строки. Иначе, зачем бы я голодала все эти годы, жила без чулок и без хлеба? Ведь переводы прекрасно оплачивались...
Пушкин тоже не мог переводить — или бросал, или после первых же строк начинал писать свое. Мандельштам тоже не мог.
Лозинский, начав переводить, бросил писать свои стихи…
Ах, не верю я в переводы. Пусть люди изучают языки и читают подлинники... Ну вот Пастернак перевел Верлена. И никакой это не Верлен и никакой не Пастернак»
Всеволод Вишневский, писатель, военный корреспондент газеты "Правда", 40 лет, Ленинград.
19 декабря.
(181-й день войны.)
На ряде участков наступление продолжается.
Завтра две недели нашего наступления. Пока общая картина не вполне ясна, наибольшие успехи на Московском фронте. Фланги немецкого фронта сильно потрепаны и отброшены на несколько десятков километров. Разбита 9-я немецкая армия. Под Ленинградом стабильно. Медленное продвижение в Волховском районе. На Юге упорные бои в Донбассе и на азовских берегах.
Немцы сообщают о своем тактическом «отходе». Это вранье. Но борьба упорна и потребует огромных усилий, жертв и времени.
С линкора «Октябрьская революция» ушло на фронт до шестисот человек. На кораблях для матросов (по пять часов в день) организованы «сухопутные» занятия... У личного состава — боевой дух! Крейсер из Морского канала бьет по противнику. «Марат» бьет в упор по немцам. Много разведывательных групп на льду залива.
От С. К. телефонограмма через «Правду»: «Все в порядке, рада нашим успехам... Верю в победу, верю во встречу в Москве в нашем чудном доме. Поздравляю, родной мой» (21 декабря день моего рождения).
Бои у Невской Дубровки...
21 декабря хлебный фронтовой паек увеличится с пятисот граммов до восьмисот.
Георгий Князев, историк-архивист, 54 года, Ленинград:
19 - 20 декабря.
Сто восемьдесят первый и сто восемьдесят второй дни войны. Пятница и суббота. Ослабевшего от недоедания и истощения академика С. А. Жебелева вчера, 19-го, пришлось отвезти в больницу. Это произвело удручающее впечатление на всех нас.
Сегодня я звонил по телефону начальнику ЛАХУ т[ов]. Федосееву о том, что акад. И. Ю. Крачковский, живущий на нашей лестнице, сам носит дрова. Семья его до сих пор не получила из-за очередей продуктов по карточкам ни за первую, ни за вторую декаду.
Есть еще академик в Ленинграде — престарелый восьмидесятилетний Коковцов, создавший школу гебраистов. О нем мало кто знает. Если он умрет от голода, как и первые двое, то это будет очень тяжелая потеря и может быть использована врагом как выгодный для себя козырь.
Надеялись, что Федосеев примет необходимые меры по партийной линии. Вообще в эти трудные дни Академия наук оказалась в очень печальном положении. Оставшиеся в Ленинграде научные сотрудники брошены на произвол судьбы. На днях улетела вторая заместительница директора Л[енинградского] отд[еления] Института истории Бочкарева, более известная под прозвищем «Бочкариха». Институт остался совершенно без руководителя. (Предполагали, что акад. Жебелев согласится принять руководство, но он заболел.) Встретившийся со мной ст[арший] научн[ый] сотрудник института В. Г. Гейман, исхудавший, постаревший, с горечью говорил мне о создавшемся безнадежном положении в Институте. Бочкарева, к сожалению, член партии, как и Нахалкова (Напалкова). Хорошо бы встретиться с ними и не подать им руки как дезертирам. Тяжело и то, что в такие трудные дни между сотрудниками разных учреждений в Академии нет ни солидарности, ни товарищества. Мы не можем получить в Архив с соседнего двора этнографии отпущенные нам полтора кубометра дров, потому что обратились к заместителю директора т[ов]. Абрамзону, а не к вернувшемуся к своим обязанностям помощнику директора по хозяйственной части т[ов]. Шапиро. Оба сотрудника — партийцы, это только один из печальных примеров нашей тяжелой академической жизни. Ни Казань, где Президиум, ни Куйбышев, где какая-то часть Академии при правительстве, о нас никак не пекутся. Ответов на посланные телеграммы мы не получили. О смете на 1942 год ничего не известно. Зарплата за декабрь задерживается.
Ходил я сегодня по законсервированным промерзшим хранилищам и с грустью думал — уберегу ли я вверенные мне научные ценности. Сотрудники ослабевают с каждым днем, да и мои ноги еле носят меня. А помощи нет и ждать неоткуда. П. М. Стулов, всегда излишне молчаливый, тут заговорил со мной: «Еще недели две продержимся. Если не будет улучшения положения, начнем валиться. Напряжение достигло последних пределов».
Таков Ленинград в декабре 1941 года. Почти символ. Встретилась мне вчера утром похоронная процессия. Двое везут на санях закрытый в пальто с головой труп умершего (значит, и гроба не достали!), за покойником трое провожатых. Падал снег... Вероятно, привезут труп на кладбище и оставят его непогребенным, т[ак] к[ак] рыть промерзшую и твердую как железо землю некому. Бабка и дядя нашей бывшей воспитанницы Вали, умершие дней 20 тому назад, так и лежат непохороненными на кладбище.
Неспокойно, нехорошо сегодня стало мне после известия об отправке в больницу Жебелева и всего виденного и услышанного за последнее время на моем малом радиусе. Радуют только удачи на фронте, удары по врагу мощные. Догорел мой светильник!
Лидия Чуковская, 34 года, Ташкент (об Анне Ахматовой):
19 декабря.
Вчера, встретившись с ней в Узфане, куда она пришла за талончиками на обед, я проводила ее до дому и немного посидела с ней. Она была задумчива и не в духе. Скоро я поняла в чем дело: переводы Лютфи никак не даются ей.
Она надеялась на помощь Кочеткова, Городецкого — но и это не вышло.
— «Я не могу переводить. Я никогда не могла. Теперь узбеки обидятся. Ведь все, кто берется — все переводят. Я одна верну стихи, ничего не сделав, и они решат, что это от гордости»...
— Нет, почему же...
— «Не нет, а да. Человек с литературным именем — и вдруг не умеет. Не поверят ни за что. А я никогда не могла перевести ни строки. Иначе, зачем бы я голодала все эти годы, жила без чулок и без хлеба? Ведь переводы прекрасно оплачивались...
Пушкин тоже не мог переводить — или бросал, или после первых же строк начинал писать свое. Мандельштам тоже не мог.
Лозинский, начав переводить, бросил писать свои стихи…
Ах, не верю я в переводы. Пусть люди изучают языки и читают подлинники... Ну вот Пастернак перевел Верлена. И никакой это не Верлен и никакой не Пастернак»