26 декабря 1941 года
В дневниках.
Всеволод Вишневский, писатель, военный корреспондент газеты Правда, 41 год, Ленинград.
(188-й день войны.)
Наступление продолжается. О Ленинградском фронте сводки пока ничего не дают. Может быть, будет итоговое сообщение по типу московского?
Сводка. Взятие Калуги, выход на Вязьму — Смоленск — Брянск (то есть на тылы Орла — Курска). Это глубокий удар по немцам.
Англо-американские корреспонденты с советского фронта сообщают о том, что русские выигрывают сражение на истребление немецких войск. Отступление немцев ускоряется.
В городе идут ремонтно-очистительные работы. Ремонтируют железные дороги. Демобилизован ряд инженеров и техников для работы на некоторых электростанциях. Надо восстанавливать Волховстрой...
С фронта. Наступательный порыв армий Ленинградского фронта... Пленные производят потрясающее впечатление. Это истощенные, вшивые, заросшие люди, с надломленной психикой. В победу не верят... Истертые, просвечивающиеся шинели плохого сукна. Жалкие мундирчики и пилотки, но сапоги хорошие. Люди стоят согбенные, руки за спину, съежившись, а рядом в тулупах, пимах, валенках, меховых ушанках — наши, русские. Немцы смотрят на эти теплые вещи удивленно и обалдело. Пленные — разных типов. На двадцать два человека, в одной партии, — восемь унтер-офицеров. Они в боях с 1939 года. Некоторые из них «держатся». Один, рыжий, валяет Швейка: «Фамилии командира не знаю, номера дивизии не знаю, может быть, знает мой товарищ». Но сдал быстро. Один поляк охотно сообщает все данные, чертит устройство немецких мин и пр.: «Хочу в армию Сикорского, буду на вас работать от зари до зари». Но в 1939 году он обзавелся немецким паспортом — на всякий случай, и поэтому был немцами мобилизован. Знаем мы таких «типчиков»!
На всем фронте идет охват и истребление противника. Видимо, хотят охватить весь фронт фон Лееба и помимо этого сделать ряд частных окружений. Отсюда маневренность, необходимая затрата времени, а не фронтальный удар и «преследование бегущих». Убежать немцы не должны. Немецкие фашисты жалуются на штурмовки нашей авиации. Бывало по сорок штурмовок в день. Да, немцы сильно измотаны. Как и чем Гитлер восстановит и укрепит это надломленное воинство? Гитлер говорит о приближении кульминационного, поворотного пункта войны. А если он уже наступил?
Наши летчики бодры. По Ладоге снуют взад и вперед сотни машин. Над Ладогой проносятся могучие «дугласы» — на бреющем полете, охраняемые истребителями. Гул и мелькание воздушных экспрессов.
Один наш летчик недавно разбомбил переполненную немецкими офицерами гостиницу в Хельсинки. С высоты семи тысяч метров под сильным зенитным огнем спикировал до двух тысяч метров и сбросил бомбу в одну тонну. В немецких газетах некрологи, траурные объявления и т. д.
Истреблять фашистов!
Георгий Князев, историк-архивист, 54 года, Ленинград.
26 - 28 декабря. Сто восемьдесят восьмой, сто восемьдесят девятый и сто девяностый дни войны. Пятница, суббота, воскресенье. Тяжкие дни. К тому же я не совсем здоров. Слабость и, видимо, простужен. Третий день не выхожу никуда из дома. Правда, вчера весь день работал. В старой лампе нашли частицу керосина, с этим и сидели, в пальто, в шапке. На улице мороз, и мы никак не можем натопить переднюю, в которой живем.
Радио у меня не говорит, а хрипит и бормочет. С большим напряжением можно разобрать, что вещает диктор. Газета (московская «Правда») не приходит. Сейчас жена пошла к соседям за «Ленинградской [правдой]». За эти дни мой малый радиус сократился до трех-пяти шагов. М. Ф., выходя на улицу, приносит мне случайные местные вести: как к вечеру подкидывают милиционерам покойников, которых не могут похоронить их родные; как живущая в нашем доме Штейнберг, идя вечером из госпиталя, подверглась нападению. Сейчас она лежит в тяжелом состоянии и ничего не может припомнить, что с ней случилось.
Но, пожалуй, самое страшное — очереди за продуктами. Некоторые становятся с 2—3 часов ночи, несмотря на свирепый мороз. Ради справедливости нужно отметить, что не всегда это вызывается необходимостью, а желанием забрать все полагающееся как можно скорее и ранее других. С опозданием на две с половиной недели мы все же получили сегодня масло, которого у нас не было месяца три!
Соседка принесла газету. Никаких особенных событий не случилось за эти дни. Газеты, как всегда, — сухо официальные, «стерилизованные», без дыхания жизни. Информации о боевых действиях под Ленинградом хорошие, но глухие. Статьи — информационно- декларативно-агитационные. Очерки — по схеме обычного военного советского «очеркизма». Беру только начало из одного такого очерка, о городе под самим Ленинградом, обороняющемся от немцев. Начало живое и дает представление о переживаемом там:
«Сразу за городом передовые позиции. В 2—3 километрах от его улиц идут ожесточенные бои. Немцы, измотанные непрерывными атаками наших войск, напрягают последние свои усилия, чтобы сдержать напор советских войск. Раскаты орудийных выстрелов и глухие удары разрывов сотрясают воздух и землю... В причудливый узор свилось опаленное железо балок. Остовы печей вместо домов. Обгорелые бревна разрушенных стен, кирпич, раздробленный снарядами. Осколки стекол в оконных рамах, на улице, на дороге. Телеграфные и телефонные провода, свисающее со столбов.
Но город живет, четыре месяца он ежедневно обстреливается артиллерийскими снарядами. Жители переселились в нижние этажи, в подвалы или выстроили себе землянки и там живут. Даже электричество провели! Жизнь в городе не прекращается даже в часы жестокого обстрела».
Вероятно, это город Колпино, один из форпостов Ленинграда. Афиногенов написал пьесу «Накануне». В ней он показывает мужественных советских людей, не поколебленных испытаниями войны. Они продолжают вести борьбу с врагом, продолжают свою работу, несмотря на то что у многих разрушены очаги, погибли близкие, сожжен завод, на котором работали, уничтожено опытное поле с последним сортом высокоурожайной пшеницы... Таков советский человек времени небывалых потрясений и испытаний Великой Отечественной войны.
25-го в Доме ученых состоялось заседание, посвященное памяти погибшего 200 лет тому назад на о. Медвежьем Витуса Беринга. А. И. Андреев и Кочаков выступали с докладами.
Получил письмо от двоюродного брата с фронта. Пишет: «Сейчас пришел с поста. Ночь. Разжег костер в землянке и на коленях пишу Вам письмо. Днем же нет совсем времени». Отзыв из армии прекращен. Кончать институт ему не придется. Письмо короткое, как все письма с фронта.
Такие же письма приходят от Черникова, Елисеева и Корявова. Для истории нашего времени они ничего не дают. Вполне можно было бы их заменить стандартными открытками: «Жив. Здоров. Бьем наглых фашистов».
Получил известие, что П. Н. Корявое, ушедший от нас добровольцем, лежит больной в госпитале на Выборгской стороне.
Вера Инбер, 51 год, Ленинград:
26 декабря. Страшно, выйдя утром из наших задних ворот, очутиться у стены прозекторской, на берегу Карповки. Это — мертвецкая под открытым небом.
Ежедневно туда привозят на салазках восемь-десять трупов. Там они и лежат на снегу. Гробов становится все меньше: не из чего их делать.
Мертвецы — в простынях, скатертях, лоскутных или байковых одеялах, иногда в портьерах. Однажды я видела небольшой, видимо очень легкий, трупик ребенка в оберточной бумаге, перевязанный бечевкой.
Все это зловеще пестреет на снегу. Порой из-под него торчит рука или нога. В этих цветных тряпках таится еще какое-то подобие жизни, но и неподвижность смерти. Все это напоминает одновременно и побоище и ночлежку.
Сама прозекторская полна. Не хватает грузовиков для кладбищ — и не столько даже грузовиков, сколько бензина. И главное — так мало сил у живых, чтобы хоронить мертвых.
Возник вопрос о том, чтобы не регистрировать в загсе каждого умершего отдельно, как раньше. И вообще — упростить формальности. Представитель загса будет находиться тут же, в прозекторской, чтобы вести хотя бы просто количественный учет. Ведь много трупов безыменных.
Всеволод Вишневский, писатель, военный корреспондент газеты Правда, 41 год, Ленинград.
(188-й день войны.)
Наступление продолжается. О Ленинградском фронте сводки пока ничего не дают. Может быть, будет итоговое сообщение по типу московского?
Сводка. Взятие Калуги, выход на Вязьму — Смоленск — Брянск (то есть на тылы Орла — Курска). Это глубокий удар по немцам.
Англо-американские корреспонденты с советского фронта сообщают о том, что русские выигрывают сражение на истребление немецких войск. Отступление немцев ускоряется.
В городе идут ремонтно-очистительные работы. Ремонтируют железные дороги. Демобилизован ряд инженеров и техников для работы на некоторых электростанциях. Надо восстанавливать Волховстрой...
С фронта. Наступательный порыв армий Ленинградского фронта... Пленные производят потрясающее впечатление. Это истощенные, вшивые, заросшие люди, с надломленной психикой. В победу не верят... Истертые, просвечивающиеся шинели плохого сукна. Жалкие мундирчики и пилотки, но сапоги хорошие. Люди стоят согбенные, руки за спину, съежившись, а рядом в тулупах, пимах, валенках, меховых ушанках — наши, русские. Немцы смотрят на эти теплые вещи удивленно и обалдело. Пленные — разных типов. На двадцать два человека, в одной партии, — восемь унтер-офицеров. Они в боях с 1939 года. Некоторые из них «держатся». Один, рыжий, валяет Швейка: «Фамилии командира не знаю, номера дивизии не знаю, может быть, знает мой товарищ». Но сдал быстро. Один поляк охотно сообщает все данные, чертит устройство немецких мин и пр.: «Хочу в армию Сикорского, буду на вас работать от зари до зари». Но в 1939 году он обзавелся немецким паспортом — на всякий случай, и поэтому был немцами мобилизован. Знаем мы таких «типчиков»!
На всем фронте идет охват и истребление противника. Видимо, хотят охватить весь фронт фон Лееба и помимо этого сделать ряд частных окружений. Отсюда маневренность, необходимая затрата времени, а не фронтальный удар и «преследование бегущих». Убежать немцы не должны. Немецкие фашисты жалуются на штурмовки нашей авиации. Бывало по сорок штурмовок в день. Да, немцы сильно измотаны. Как и чем Гитлер восстановит и укрепит это надломленное воинство? Гитлер говорит о приближении кульминационного, поворотного пункта войны. А если он уже наступил?
Наши летчики бодры. По Ладоге снуют взад и вперед сотни машин. Над Ладогой проносятся могучие «дугласы» — на бреющем полете, охраняемые истребителями. Гул и мелькание воздушных экспрессов.
Один наш летчик недавно разбомбил переполненную немецкими офицерами гостиницу в Хельсинки. С высоты семи тысяч метров под сильным зенитным огнем спикировал до двух тысяч метров и сбросил бомбу в одну тонну. В немецких газетах некрологи, траурные объявления и т. д.
Истреблять фашистов!
Георгий Князев, историк-архивист, 54 года, Ленинград.
26 - 28 декабря. Сто восемьдесят восьмой, сто восемьдесят девятый и сто девяностый дни войны. Пятница, суббота, воскресенье. Тяжкие дни. К тому же я не совсем здоров. Слабость и, видимо, простужен. Третий день не выхожу никуда из дома. Правда, вчера весь день работал. В старой лампе нашли частицу керосина, с этим и сидели, в пальто, в шапке. На улице мороз, и мы никак не можем натопить переднюю, в которой живем.
Радио у меня не говорит, а хрипит и бормочет. С большим напряжением можно разобрать, что вещает диктор. Газета (московская «Правда») не приходит. Сейчас жена пошла к соседям за «Ленинградской [правдой]». За эти дни мой малый радиус сократился до трех-пяти шагов. М. Ф., выходя на улицу, приносит мне случайные местные вести: как к вечеру подкидывают милиционерам покойников, которых не могут похоронить их родные; как живущая в нашем доме Штейнберг, идя вечером из госпиталя, подверглась нападению. Сейчас она лежит в тяжелом состоянии и ничего не может припомнить, что с ней случилось.
Но, пожалуй, самое страшное — очереди за продуктами. Некоторые становятся с 2—3 часов ночи, несмотря на свирепый мороз. Ради справедливости нужно отметить, что не всегда это вызывается необходимостью, а желанием забрать все полагающееся как можно скорее и ранее других. С опозданием на две с половиной недели мы все же получили сегодня масло, которого у нас не было месяца три!
Соседка принесла газету. Никаких особенных событий не случилось за эти дни. Газеты, как всегда, — сухо официальные, «стерилизованные», без дыхания жизни. Информации о боевых действиях под Ленинградом хорошие, но глухие. Статьи — информационно- декларативно-агитационные. Очерки — по схеме обычного военного советского «очеркизма». Беру только начало из одного такого очерка, о городе под самим Ленинградом, обороняющемся от немцев. Начало живое и дает представление о переживаемом там:
«Сразу за городом передовые позиции. В 2—3 километрах от его улиц идут ожесточенные бои. Немцы, измотанные непрерывными атаками наших войск, напрягают последние свои усилия, чтобы сдержать напор советских войск. Раскаты орудийных выстрелов и глухие удары разрывов сотрясают воздух и землю... В причудливый узор свилось опаленное железо балок. Остовы печей вместо домов. Обгорелые бревна разрушенных стен, кирпич, раздробленный снарядами. Осколки стекол в оконных рамах, на улице, на дороге. Телеграфные и телефонные провода, свисающее со столбов.
Но город живет, четыре месяца он ежедневно обстреливается артиллерийскими снарядами. Жители переселились в нижние этажи, в подвалы или выстроили себе землянки и там живут. Даже электричество провели! Жизнь в городе не прекращается даже в часы жестокого обстрела».
Вероятно, это город Колпино, один из форпостов Ленинграда. Афиногенов написал пьесу «Накануне». В ней он показывает мужественных советских людей, не поколебленных испытаниями войны. Они продолжают вести борьбу с врагом, продолжают свою работу, несмотря на то что у многих разрушены очаги, погибли близкие, сожжен завод, на котором работали, уничтожено опытное поле с последним сортом высокоурожайной пшеницы... Таков советский человек времени небывалых потрясений и испытаний Великой Отечественной войны.
25-го в Доме ученых состоялось заседание, посвященное памяти погибшего 200 лет тому назад на о. Медвежьем Витуса Беринга. А. И. Андреев и Кочаков выступали с докладами.
Получил письмо от двоюродного брата с фронта. Пишет: «Сейчас пришел с поста. Ночь. Разжег костер в землянке и на коленях пишу Вам письмо. Днем же нет совсем времени». Отзыв из армии прекращен. Кончать институт ему не придется. Письмо короткое, как все письма с фронта.
Такие же письма приходят от Черникова, Елисеева и Корявова. Для истории нашего времени они ничего не дают. Вполне можно было бы их заменить стандартными открытками: «Жив. Здоров. Бьем наглых фашистов».
Получил известие, что П. Н. Корявое, ушедший от нас добровольцем, лежит больной в госпитале на Выборгской стороне.
Вера Инбер, 51 год, Ленинград:
26 декабря. Страшно, выйдя утром из наших задних ворот, очутиться у стены прозекторской, на берегу Карповки. Это — мертвецкая под открытым небом.
Ежедневно туда привозят на салазках восемь-десять трупов. Там они и лежат на снегу. Гробов становится все меньше: не из чего их делать.
Мертвецы — в простынях, скатертях, лоскутных или байковых одеялах, иногда в портьерах. Однажды я видела небольшой, видимо очень легкий, трупик ребенка в оберточной бумаге, перевязанный бечевкой.
Все это зловеще пестреет на снегу. Порой из-под него торчит рука или нога. В этих цветных тряпках таится еще какое-то подобие жизни, но и неподвижность смерти. Все это напоминает одновременно и побоище и ночлежку.
Сама прозекторская полна. Не хватает грузовиков для кладбищ — и не столько даже грузовиков, сколько бензина. И главное — так мало сил у живых, чтобы хоронить мертвых.
Возник вопрос о том, чтобы не регистрировать в загсе каждого умершего отдельно, как раньше. И вообще — упростить формальности. Представитель загса будет находиться тут же, в прозекторской, чтобы вести хотя бы просто количественный учет. Ведь много трупов безыменных.