* * * Я славлю посреди ума, тумана и невзгод: «Благословен грядый во имя Божье год!» А что сложить ему, акафист иль кондак? Да Бог с ним! Этот год сойдет и так, без ектеньи, псалма, элегии иль оды. Пойдет он сам собою, без толчка. Он новый, но, как все былые годы, да будет жить он с кондачка! Что думать мне о нем, о самом новом годе, о гуде времени, о всякой липкой гади? Забуду-ка судьбу, как шапку, на заводе, распив заботу в пять зобов в бригаде! Ведь можно быть и так. Не меньше станет счастья, не больше горя, если жить в гурьбе. Как я подумаю, что самовластья одни обломки даже и в себе; как я подумаю, что я такой народ, который спьяну мыслит и буянит; как я подумаю под самый новый год, что уйма я, такой невпроворот, где, попросту сказать, и самого меня нет, что скоро стану я совсем не свой, а Твой, – и, душу за ворот, как друга, теребя, себе же заору навзрыд: «Ребя! А ну-ка ухнем всей братвой! Дубинушка!» Да разве же я слажу с оравою себя, с мордастою ордой, когда я даже блажь таскаю как поклажу, когда мешаю Ипокренин ток с бурдой? И то сказать, ведь было бы чудно мне, старому хрычу и хрену, менять блажное зелено вино на чистую, как радость, Ипокрену. А если спьяна я попал в попы? А если я псалом из трещин и расселин? А если целый год в меня нацелен? А если мне от собственной толпы деваться некуда и ею я расстрелян? 1–4 января 1972