17 января. Михаил Пришвин
из дневника за 1937 год:
17 Января. Вчера вечером, увидав в Москве летящую порошу, явился Петя, и мы ездили в Дворики. Снег налетел такой пушистый, что сваливался со стенок отпечатка следа, и оттого очень трудно было отличить вчерашний, засыпанный след от нового. Несмотря на это, взяли двух зайцев.
Всякий ствол дерева, всякая ветка чем выше, тем тоньше, и еще на конце метелочка, вот почему, когда дружно выпадет снег, аркой сгибаются в молодом лесу на просеку ольхи с одной стороны на другую. Тогда по широкой просеке идти и наклонясь нельзя: по-настоящему надо бы стать на четвереньки и, как заяц, бежать.
Из домашней темноты елей две ветви высунулись высоко и остались в инее двумя белыми крестами, и вся ель от этого стояла как Notre Dame de Paris. Рядом на темном вся в инее нарисовалась кружевная березка и на ней красный снегирь...
Какое богатство высоких чувств скопилось, было, в Старой России, вспомнить только тургеневское описание смертной казни в Париже или обращение хулиганствующего мальчишки Илюшечки Алексеем Карамазовым. Что бы сказал Достоевский, когда мальчишек таких развелось во множестве и они бритвами стали подрезать руки женщинам, чтобы вырывать ручки вещей.
Говорят о поэте: он «певец американской демократии». Вот это неправильно: привязывать певца к чему-то преходящему: «демократия» исчезает, но <Зачеркнуто: певец> песня остается...
А то есть поэты вроде Маяковского: он потому такой, в оранжевой кофте, что есть [бюрократия], и у него не только кофта, а и язык такой, но что остается от него, если убрать бюрократию?
Собирать поэтов «святой плоти».
...
Со всех концов русской земли собирается народная песня в Радиоприемник и оттуда, из ящика, выходит много совершеннее, чем из уст живого народного неведомого миру артиста. Раньше все участвовали в создании музыки, теперь создают несколько композиторов, а все стали потребителями музыки: не поют, а слушают. Раньше, работая, сами же работники пели, теперь... То надо занимать собеседника, а то ящик занимает, то надо возиться с ребенком, а то книжка с картинкой, и так во всем как будто облегчение: все «не сам». Но где же сам-то: сам сейчас на работе? Там он тоже не сам. И вот тут еврейская двойная бухгалтерия: «"сам" – это мы с вами, Михаил Мих.! избранные, высшие люди».
Все это есть путь творчества, и все было бы хорошо, если бы для всех, а то простой народ обирают, пьют из него соки паразиты.
17 Января. Вчера вечером, увидав в Москве летящую порошу, явился Петя, и мы ездили в Дворики. Снег налетел такой пушистый, что сваливался со стенок отпечатка следа, и оттого очень трудно было отличить вчерашний, засыпанный след от нового. Несмотря на это, взяли двух зайцев.
Всякий ствол дерева, всякая ветка чем выше, тем тоньше, и еще на конце метелочка, вот почему, когда дружно выпадет снег, аркой сгибаются в молодом лесу на просеку ольхи с одной стороны на другую. Тогда по широкой просеке идти и наклонясь нельзя: по-настоящему надо бы стать на четвереньки и, как заяц, бежать.
Из домашней темноты елей две ветви высунулись высоко и остались в инее двумя белыми крестами, и вся ель от этого стояла как Notre Dame de Paris. Рядом на темном вся в инее нарисовалась кружевная березка и на ней красный снегирь...
Какое богатство высоких чувств скопилось, было, в Старой России, вспомнить только тургеневское описание смертной казни в Париже или обращение хулиганствующего мальчишки Илюшечки Алексеем Карамазовым. Что бы сказал Достоевский, когда мальчишек таких развелось во множестве и они бритвами стали подрезать руки женщинам, чтобы вырывать ручки вещей.
Говорят о поэте: он «певец американской демократии». Вот это неправильно: привязывать певца к чему-то преходящему: «демократия» исчезает, но <Зачеркнуто: певец> песня остается...
А то есть поэты вроде Маяковского: он потому такой, в оранжевой кофте, что есть [бюрократия], и у него не только кофта, а и язык такой, но что остается от него, если убрать бюрократию?
Собирать поэтов «святой плоти».
...
Со всех концов русской земли собирается народная песня в Радиоприемник и оттуда, из ящика, выходит много совершеннее, чем из уст живого народного неведомого миру артиста. Раньше все участвовали в создании музыки, теперь создают несколько композиторов, а все стали потребителями музыки: не поют, а слушают. Раньше, работая, сами же работники пели, теперь... То надо занимать собеседника, а то ящик занимает, то надо возиться с ребенком, а то книжка с картинкой, и так во всем как будто облегчение: все «не сам». Но где же сам-то: сам сейчас на работе? Там он тоже не сам. И вот тут еврейская двойная бухгалтерия: «"сам" – это мы с вами, Михаил Мих.! избранные, высшие люди».
Все это есть путь творчества, и все было бы хорошо, если бы для всех, а то простой народ обирают, пьют из него соки паразиты.