26 января 1942 года
в дневниках
ДМИТРИЙ ЖИГУНОВ, 36 лет, командир батальона, Ленинградская область:
26 января.
Получили приказ, сняться с этого участка и двигаться на левый берег реки Волхов и дальше под станцию «Кириши» — где знаменитый узел обороны немцев, держащий почти весь Ленинградский фронт — нам выпало почетная, но чрезвычайно тяжёлая доля, прорвать и разгромить этот узел обороны и так снова в кровопролитный бой, кто-то из нас останется жив, сколько голов служат под Киришами — ну что ж, что суждено, того не избежишь — идти драться нужно — иного выхода нет, так будем драться крепко, так крепко, что бы у треклятого немца душа рассталась с телом и как можно скорее.
Примечание: именно в бою за этот чертов Киришский плацдарм немцев через год, 23 февраля 1943-го, погибнет мой дед Семён Павлович, отец пятерых детей.
ВСЕВОЛОД ВИШНЕВСКИЙ, 41 год, писатель, военный корреспондент "Правды", Ленинград:
26 января.
(219-й день войны.)
Шестой месяц осады. Мороз до 15 градусов. В городе не успели выпечь хлеб — не хватает воды.
Виделся с начальником тыла КБФ товарищем Москаленко.
— Мерецков прорвал фронт, идет к Любани. В прорыв пошли танки и конница — уральские казаки. Противник упорно сопротивляется и увеличил число саперных частей на Ленинградском фронте. Дело освобождения Ленинграда идет, но потребуются не дни, не месяцы, а большие сроки. Как ваше здоровье, поправились?
— Спасибо, действую...
В Политуправлении доложил о совещании писателей КБФ, назначенном на 6, 7, 8 февраля...
Читаю «Дневник поэта» Николая Асеева: невнятный его рассказ о годах во Владивостоке (1917—1922); споры вокруг «Лефа» и пр. и пр. Мои былые симпатии к Асееву растворились в последние годы: наследник Маяковского во время Отечественной войны молчит... Какая огромная переоценка литературных кадров происходит и еще будет происходить.
Мысли о ходе войны. В выступлении Черчилля ясно говорится об отказе от единого командования... Мы делаем свое дело: нам надо освободить нашу территорию. Если Англия будет ждать сложа руки, обладая пятимиллионной армией, сидящей без дела, — СССР учтет это.
В 6 часов вечера — в НКВД... Большой зал, собралось до тысячи человек. Помещение в порядке, свет экономят. Работники на различном пайке: первая категория — рабочая и т. д.
Сделал доклад с широким охватом событий. Слушали меня внимательно.
Секретарь парторганизации рассказывал мне:
«Вчера в городе было очень трудное положение с топливом. Могли стать все станции, водопровод и т. д., но успели вовремя подкинуть...»
...Сведения с фронта хорошие, темпы наши не сбавляют.
На кораблях упорно работают...
Начсостав держится крепко. В кают-компаниях отличная сервировка, соблюдается «тон» при любых пайках. Многие берут лишь часть своего хлебного пайка, то есть четыреста граммов, и два-три дня экономят по двести граммов, а затем получают шестьсот граммов свежего хлеба сразу. В большинстве случаев это делается для поддержки семей на берегу. Традиции личного состава на эсминцах (участников боев в Ирбене, в Моонзунде и др.) крепкие: «Сказано — умри, но сделай». Это отлично! Есть на кораблях за время войны значительные потери в личном составе. Жена одного младшего командира пишет: «Извещение о гибели мужа получила, очень хотела бы знать, погиб ли он на любимом корабле или на берегу».
Ночью лунный холод...
ВЕРА ИНБЕР, поэт, 51 год, Ленинград.
26 января.
Впервые заплакала от горя и злости: нечаянно вывернула в печку кастрюльку с кашей. И. Д. все же проглотил несколько ложек, смешанных с золой.
Хлеба до сих пор нет. Но зато я написала три очень хороших строфы: концовку главы «Свет и тепло».
Пишется мне как никогда. Но плохо сплю по ночам: все немеют пальцы рук. Сначала мелкие иглы, потом крупнее, крупнее, реже, реже. И, наконец, полное омертвение. Руки отмирают.
ГЕОРГИЙ КНЯЗЕВ, историк-архивист, 54 года, Ленинград:
26 января.
219[-й] день войны. Понедельник. Тяжело. Еле справляемся с голодом, добивают жестокие морозы. Замерзшие водопроводные трубы в домах с каждым днем осложняют и без того бедственную жизнь ленинградцев. Сегодня ночью проснулся от запаха гари. Как оказалось потом, громадный дом по нашей линии около Среднего загорелся ночью и горел все утро и днем. Тушить нечем!
Сегодня в довершение всего я ушиб ступню правой ноги и лишился возможности ступать на нее. Еле добрался домой, на свой третий этаж. Вечер весь пропал, пришлось лежать. И страшная тоска овладела мною. На службе хаос и разрушение. Уголь на исходе. Поэтому и в 12-й комнате холодно, даже около самой плиты. Пришел дежурный Андреев. Он очень постарел, осунулся, но еще держится. Просил освободить его от дежурства. Конечно, я не согласился. Он подчинился и стал выливать воду из раковины, другие словно не могли это сделать. Прибрался, навел относительный порядок, набрал в ведра воды на всякий случай.
Опять объявлена эвакуация научных сотрудников и их семейств, не состоявшаяся в начале декабря. От нас записались: Свикуль, у которой погибает пятнадцатилетний сын; Орбели, совершенно распухшая и, вероятно, безнадежная; Беркович, Урманчеева с тремя маленькими детьми и Травина. Всего с домочадцами, или, как принято теперь говорить, с иждивенцами, — 15 человек. Архивные сотрудники не включены в особый эвакуационный список и приписаны на место убывших за декабрь и январь в Ботаническом институте. Все опять собираются, но мало кто верит в осуществление эвакуации и на этот раз.
Страдания ленинградцев слишком тяжелы, и многие готовы на самые отчаянные предприятия. А мы? Или выживем, или погибнем. Ехать никуда ни я, ни М. Ф. не собирались и не собираемся. С моими ногами ехать мне никуда невозможно: это только ускорить свою гибель где-нибудь в дороге. В нашем доме лежат 6 не погребенных покойников, умерших во второй половине января. Сегодня в ночь умер дворник, оставив четырех девочек. Множество детей остается сиротами. Опять должны быть организованы «детские дома», так много спасшие детей в 1918—1921 годах и потом выродившиеся в нечто худшее, чем пресловутые приюты прежнего времени. Опять десятки, а может быть, и сотни тысяч беспризорников будут во всех концах Союза напоминать о страшном социальном бедствии.
Наша комендантша дома Савченко в ужасе от некоторых квартирантов-беженцев, поселившихся в квартирах эвакуировавшихся жильцов. Беженцы — народ пришлый, им все равно — они ничего не берегут, ни о чем не заботятся. В квартире, где жили Боровковы, поселились люди, которые день и ночь палят три буржуйки. При этом не выносят золу. Буржуйки стоят прямо на полу, а одна на старом чемодане. По квартире ходят с зажженными лучинами и роняют их на щелистый пол. Ничто не спасает и наш дом от катастрофы — пожара дотла. Все хозяйство в доме разрушено. Воду берут из Невы... Ни о каком дежурстве и т. д. и речи нет никакой. На всех наших лестницах воровство ящиков, в которых летом был насыпан песок.
Я все записываю, что попадает в мой кругозор. Но вот давно уже в мой кругозор не попадает ни одной собаки, ни одной кошки, ни одного голубя... Даже воробьев не вижу, хотя для них пища на улицах имеется. Первых съели. Воробьи, должно быть, померзли от сильных морозов. Правда, одну живую собаку я знаю, это у Лосевой. Она держит ее в комнате, никуда не выводит. Потерявши мужа, она привязалась к своему псу, как к другу. Сейчас она взяла девочку Веру, дочку погибающей Орбели-Алексеевой. Девочкой она не совсем довольна. «Собака честнее», — говорит она. Вера у ней временно, но и то делает ей честь, что она взяла ее к себе в такое трудное время.
Сегодня громадные очереди за хлебом. Пекарни, лишившиеся воды, не справляются с выпечкой хлеба; транспорт не успевает развозить его по булочным. Сегодня мороз 26 градусов и за хлебом надо было стоять до трех часов дня!
Прошел день, еще один день страшных испытаний, 219-й день войны. Мы начинаем их отсчитывать с суеверным ужасом... До какой же цифры продлится этот счет?.. И на какой цифре наконец прервется наш личный счет?..
И. И. Любименко бегает по городу, читает знакомым свои стихи. Сегодня свалилась на какой-то темной лестнице и ушибла спину. «Только не лежать, — говорит она. — А уж если слечь, то пролежать не больше двух-трех дней и покончить счеты с жизнью».
Оправдана ли моя жизнь?
ЛИДИЯ ЧУКОВСКАЯ, 34 года, Ташкент (NN - АННА АХМАТОВА):
26 января.
Сегодня я зашла днем, принесла творог и яйца, долго ждала ее у Штоков, где мы, ни с того, ни с сего, дули перцовку. NN вернулась из Союза, с почтамта, от Елены Сергеевны. Писем не получила, Елена Сергеевна ехать отсоветовала — но NN почему-то была веселая, возбужденная, шутила, смеялась, упрашивала меня идти вместе с ними всеми на Тамару Ханум. Но я помчалась в Детдом
Примечания: Тамара Ханум (1906–1991), узбекская танцовщица и певица.
я помчалась – в это время Л. К. записывала рассказы осиротевших эвакуированных детей. Подробнее см. "Записки", т. 2, "Немного истории".
МИХАИЛ ПРИШВИН, 68 лет, Ярославская область, Переславль-Залесский район:
-40. Тихо. Солнечно.
...
Как нет в природе безвоздушного пространства, так нет и полного молчания. Если же всякий звук стихает, то деревья, кусты, облака, а то и запахи принимают говорящие формы. Так однажды весной я слышал в ароматных почках благоухающую беседу березы с черемухой.
Если человек, желая сделать людям добро, отказывается от Бога и заявляет, что Бога нет, то он неминуемо сам становится в положение Бога. И сделавшись Богом из человека, человеко-богом, он как человек неминуемо должен страдать, принимать все страданья, как будто настоящий Бог не пострадал за грехи наши. Почему же неминуемо? Не потому ли, что человеческая душа не терпит пустоты.
След белки вышел с полянки к сосне на опушке: белки на этой сосне не было, но он и не спускался на снег. До того тяжело было кронам от нависшего снега, что высокие пятидесятиметровые сосны, склоняясь друг к другу, так удерживались от сильнейших и может быть роковых изгибов. Белки свободно шли по этим склоненным друг к другу кронам вдоль всей боровой гривы и до болота. В начале Блудова болота сосны того же возраста делались вдвое ниже и тоньше. Но зато они были тут такие частые, что стояли прямо и кронами смерзлись в один непроницаемый потолок. Белка бежала по верху крон, как по лесной полянке. Только в глубине Блудова болота на совсем кислой земле сосны стояли маленькие, разнообразнейшей формы, отдельно стоящими старушками. Белке пришлось прыгать, а то и спускаться на землю.
Вчера на морозе не ветер был, а будто легкое жгучее дыханье Севера. На лесных полянках от этого дыханья все-таки было перемещение мельчайших снежных пылинок, и от этого сложилась нежнейшая матовая поверхность. Одна тропинка, ранее еще много раз переметенная, теперь от вчерашнего дыханья стала только намеком на тропинку, и по этому намеку какая-то птичка прошла — так далеко это видно.
Бор. Молодая сосновая поросль всегда видна, это молодежь: у всех у них одинаково верхние мутовки задорно торчат вверх. Да и в спелом бору то же самое, верхние мутовки, выражающие стремление дерева двигаться вверх, к солнцу, гордо высятся вверх, хотя по всем другим, согнутым книзу ветвям, можно видеть, как тяжело достается дереву это движенье вверх. В лесу старом это общее молодое движенье вверх нарушено: каждое дерево привлекает своеобразием своей отдельной формы, отчего, сравнивая старый бор с молодым, думаешь, что растут деревья все одинаково, а умирают по-разному. Особенно это можно видеть на деревьях по болотам, на этих маленьких старушках, из которых нет ни одной друг на друга похожей.
ДМИТРИЙ ЖИГУНОВ, 36 лет, командир батальона, Ленинградская область:
26 января.
Получили приказ, сняться с этого участка и двигаться на левый берег реки Волхов и дальше под станцию «Кириши» — где знаменитый узел обороны немцев, держащий почти весь Ленинградский фронт — нам выпало почетная, но чрезвычайно тяжёлая доля, прорвать и разгромить этот узел обороны и так снова в кровопролитный бой, кто-то из нас останется жив, сколько голов служат под Киришами — ну что ж, что суждено, того не избежишь — идти драться нужно — иного выхода нет, так будем драться крепко, так крепко, что бы у треклятого немца душа рассталась с телом и как можно скорее.
Примечание: именно в бою за этот чертов Киришский плацдарм немцев через год, 23 февраля 1943-го, погибнет мой дед Семён Павлович, отец пятерых детей.
ВСЕВОЛОД ВИШНЕВСКИЙ, 41 год, писатель, военный корреспондент "Правды", Ленинград:
26 января.
(219-й день войны.)
Шестой месяц осады. Мороз до 15 градусов. В городе не успели выпечь хлеб — не хватает воды.
Виделся с начальником тыла КБФ товарищем Москаленко.
— Мерецков прорвал фронт, идет к Любани. В прорыв пошли танки и конница — уральские казаки. Противник упорно сопротивляется и увеличил число саперных частей на Ленинградском фронте. Дело освобождения Ленинграда идет, но потребуются не дни, не месяцы, а большие сроки. Как ваше здоровье, поправились?
— Спасибо, действую...
В Политуправлении доложил о совещании писателей КБФ, назначенном на 6, 7, 8 февраля...
Читаю «Дневник поэта» Николая Асеева: невнятный его рассказ о годах во Владивостоке (1917—1922); споры вокруг «Лефа» и пр. и пр. Мои былые симпатии к Асееву растворились в последние годы: наследник Маяковского во время Отечественной войны молчит... Какая огромная переоценка литературных кадров происходит и еще будет происходить.
Мысли о ходе войны. В выступлении Черчилля ясно говорится об отказе от единого командования... Мы делаем свое дело: нам надо освободить нашу территорию. Если Англия будет ждать сложа руки, обладая пятимиллионной армией, сидящей без дела, — СССР учтет это.
В 6 часов вечера — в НКВД... Большой зал, собралось до тысячи человек. Помещение в порядке, свет экономят. Работники на различном пайке: первая категория — рабочая и т. д.
Сделал доклад с широким охватом событий. Слушали меня внимательно.
Секретарь парторганизации рассказывал мне:
«Вчера в городе было очень трудное положение с топливом. Могли стать все станции, водопровод и т. д., но успели вовремя подкинуть...»
...Сведения с фронта хорошие, темпы наши не сбавляют.
На кораблях упорно работают...
Начсостав держится крепко. В кают-компаниях отличная сервировка, соблюдается «тон» при любых пайках. Многие берут лишь часть своего хлебного пайка, то есть четыреста граммов, и два-три дня экономят по двести граммов, а затем получают шестьсот граммов свежего хлеба сразу. В большинстве случаев это делается для поддержки семей на берегу. Традиции личного состава на эсминцах (участников боев в Ирбене, в Моонзунде и др.) крепкие: «Сказано — умри, но сделай». Это отлично! Есть на кораблях за время войны значительные потери в личном составе. Жена одного младшего командира пишет: «Извещение о гибели мужа получила, очень хотела бы знать, погиб ли он на любимом корабле или на берегу».
Ночью лунный холод...
ВЕРА ИНБЕР, поэт, 51 год, Ленинград.
26 января.
Впервые заплакала от горя и злости: нечаянно вывернула в печку кастрюльку с кашей. И. Д. все же проглотил несколько ложек, смешанных с золой.
Хлеба до сих пор нет. Но зато я написала три очень хороших строфы: концовку главы «Свет и тепло».
Пишется мне как никогда. Но плохо сплю по ночам: все немеют пальцы рук. Сначала мелкие иглы, потом крупнее, крупнее, реже, реже. И, наконец, полное омертвение. Руки отмирают.
ГЕОРГИЙ КНЯЗЕВ, историк-архивист, 54 года, Ленинград:
26 января.
219[-й] день войны. Понедельник. Тяжело. Еле справляемся с голодом, добивают жестокие морозы. Замерзшие водопроводные трубы в домах с каждым днем осложняют и без того бедственную жизнь ленинградцев. Сегодня ночью проснулся от запаха гари. Как оказалось потом, громадный дом по нашей линии около Среднего загорелся ночью и горел все утро и днем. Тушить нечем!
Сегодня в довершение всего я ушиб ступню правой ноги и лишился возможности ступать на нее. Еле добрался домой, на свой третий этаж. Вечер весь пропал, пришлось лежать. И страшная тоска овладела мною. На службе хаос и разрушение. Уголь на исходе. Поэтому и в 12-й комнате холодно, даже около самой плиты. Пришел дежурный Андреев. Он очень постарел, осунулся, но еще держится. Просил освободить его от дежурства. Конечно, я не согласился. Он подчинился и стал выливать воду из раковины, другие словно не могли это сделать. Прибрался, навел относительный порядок, набрал в ведра воды на всякий случай.
Опять объявлена эвакуация научных сотрудников и их семейств, не состоявшаяся в начале декабря. От нас записались: Свикуль, у которой погибает пятнадцатилетний сын; Орбели, совершенно распухшая и, вероятно, безнадежная; Беркович, Урманчеева с тремя маленькими детьми и Травина. Всего с домочадцами, или, как принято теперь говорить, с иждивенцами, — 15 человек. Архивные сотрудники не включены в особый эвакуационный список и приписаны на место убывших за декабрь и январь в Ботаническом институте. Все опять собираются, но мало кто верит в осуществление эвакуации и на этот раз.
Страдания ленинградцев слишком тяжелы, и многие готовы на самые отчаянные предприятия. А мы? Или выживем, или погибнем. Ехать никуда ни я, ни М. Ф. не собирались и не собираемся. С моими ногами ехать мне никуда невозможно: это только ускорить свою гибель где-нибудь в дороге. В нашем доме лежат 6 не погребенных покойников, умерших во второй половине января. Сегодня в ночь умер дворник, оставив четырех девочек. Множество детей остается сиротами. Опять должны быть организованы «детские дома», так много спасшие детей в 1918—1921 годах и потом выродившиеся в нечто худшее, чем пресловутые приюты прежнего времени. Опять десятки, а может быть, и сотни тысяч беспризорников будут во всех концах Союза напоминать о страшном социальном бедствии.
Наша комендантша дома Савченко в ужасе от некоторых квартирантов-беженцев, поселившихся в квартирах эвакуировавшихся жильцов. Беженцы — народ пришлый, им все равно — они ничего не берегут, ни о чем не заботятся. В квартире, где жили Боровковы, поселились люди, которые день и ночь палят три буржуйки. При этом не выносят золу. Буржуйки стоят прямо на полу, а одна на старом чемодане. По квартире ходят с зажженными лучинами и роняют их на щелистый пол. Ничто не спасает и наш дом от катастрофы — пожара дотла. Все хозяйство в доме разрушено. Воду берут из Невы... Ни о каком дежурстве и т. д. и речи нет никакой. На всех наших лестницах воровство ящиков, в которых летом был насыпан песок.
Я все записываю, что попадает в мой кругозор. Но вот давно уже в мой кругозор не попадает ни одной собаки, ни одной кошки, ни одного голубя... Даже воробьев не вижу, хотя для них пища на улицах имеется. Первых съели. Воробьи, должно быть, померзли от сильных морозов. Правда, одну живую собаку я знаю, это у Лосевой. Она держит ее в комнате, никуда не выводит. Потерявши мужа, она привязалась к своему псу, как к другу. Сейчас она взяла девочку Веру, дочку погибающей Орбели-Алексеевой. Девочкой она не совсем довольна. «Собака честнее», — говорит она. Вера у ней временно, но и то делает ей честь, что она взяла ее к себе в такое трудное время.
Сегодня громадные очереди за хлебом. Пекарни, лишившиеся воды, не справляются с выпечкой хлеба; транспорт не успевает развозить его по булочным. Сегодня мороз 26 градусов и за хлебом надо было стоять до трех часов дня!
Прошел день, еще один день страшных испытаний, 219-й день войны. Мы начинаем их отсчитывать с суеверным ужасом... До какой же цифры продлится этот счет?.. И на какой цифре наконец прервется наш личный счет?..
И. И. Любименко бегает по городу, читает знакомым свои стихи. Сегодня свалилась на какой-то темной лестнице и ушибла спину. «Только не лежать, — говорит она. — А уж если слечь, то пролежать не больше двух-трех дней и покончить счеты с жизнью».
Оправдана ли моя жизнь?
ЛИДИЯ ЧУКОВСКАЯ, 34 года, Ташкент (NN - АННА АХМАТОВА):
26 января.
Сегодня я зашла днем, принесла творог и яйца, долго ждала ее у Штоков, где мы, ни с того, ни с сего, дули перцовку. NN вернулась из Союза, с почтамта, от Елены Сергеевны. Писем не получила, Елена Сергеевна ехать отсоветовала — но NN почему-то была веселая, возбужденная, шутила, смеялась, упрашивала меня идти вместе с ними всеми на Тамару Ханум. Но я помчалась в Детдом
Примечания: Тамара Ханум (1906–1991), узбекская танцовщица и певица.
я помчалась – в это время Л. К. записывала рассказы осиротевших эвакуированных детей. Подробнее см. "Записки", т. 2, "Немного истории".
МИХАИЛ ПРИШВИН, 68 лет, Ярославская область, Переславль-Залесский район:
-40. Тихо. Солнечно.
...
Как нет в природе безвоздушного пространства, так нет и полного молчания. Если же всякий звук стихает, то деревья, кусты, облака, а то и запахи принимают говорящие формы. Так однажды весной я слышал в ароматных почках благоухающую беседу березы с черемухой.
Если человек, желая сделать людям добро, отказывается от Бога и заявляет, что Бога нет, то он неминуемо сам становится в положение Бога. И сделавшись Богом из человека, человеко-богом, он как человек неминуемо должен страдать, принимать все страданья, как будто настоящий Бог не пострадал за грехи наши. Почему же неминуемо? Не потому ли, что человеческая душа не терпит пустоты.
След белки вышел с полянки к сосне на опушке: белки на этой сосне не было, но он и не спускался на снег. До того тяжело было кронам от нависшего снега, что высокие пятидесятиметровые сосны, склоняясь друг к другу, так удерживались от сильнейших и может быть роковых изгибов. Белки свободно шли по этим склоненным друг к другу кронам вдоль всей боровой гривы и до болота. В начале Блудова болота сосны того же возраста делались вдвое ниже и тоньше. Но зато они были тут такие частые, что стояли прямо и кронами смерзлись в один непроницаемый потолок. Белка бежала по верху крон, как по лесной полянке. Только в глубине Блудова болота на совсем кислой земле сосны стояли маленькие, разнообразнейшей формы, отдельно стоящими старушками. Белке пришлось прыгать, а то и спускаться на землю.
Вчера на морозе не ветер был, а будто легкое жгучее дыханье Севера. На лесных полянках от этого дыханья все-таки было перемещение мельчайших снежных пылинок, и от этого сложилась нежнейшая матовая поверхность. Одна тропинка, ранее еще много раз переметенная, теперь от вчерашнего дыханья стала только намеком на тропинку, и по этому намеку какая-то птичка прошла — так далеко это видно.
Бор. Молодая сосновая поросль всегда видна, это молодежь: у всех у них одинаково верхние мутовки задорно торчат вверх. Да и в спелом бору то же самое, верхние мутовки, выражающие стремление дерева двигаться вверх, к солнцу, гордо высятся вверх, хотя по всем другим, согнутым книзу ветвям, можно видеть, как тяжело достается дереву это движенье вверх. В лесу старом это общее молодое движенье вверх нарушено: каждое дерево привлекает своеобразием своей отдельной формы, отчего, сравнивая старый бор с молодым, думаешь, что растут деревья все одинаково, а умирают по-разному. Особенно это можно видеть на деревьях по болотам, на этих маленьких старушках, из которых нет ни одной друг на друга похожей.