28 января 1942 года
в стихах и в дневниках.
Узнаю тебя, молодость: голод;
В темной комнате холод и мрак;
Ум тревогой тяжелой надколот, –
И вплотную под городом враг.
Было только не так одиноко,
Было только тоскливо не так:
Ветер с юга и солнце с востока
Залетали ко мне на чердак.
Да и было терпенье "во имя",
Хоть не помню, во имя чего,
Что делил я с друзьями моими,
И люблю я друзей оттого...
Нет, не молодость. Только похоже, –
Но похуже: темней, холодней;
И стихи – отражение дрожи,
Черной ряби на заводях дней.
28.I.1942, Георгий Шенгели.
СТАРИК
У вырванных снарядами берез
Сидит старик, а с ним собака рядом.
И оба молча смотрят на погост
Каким-то дымным невеселым взглядом.
Ползет туман. Накрапывает дождь.
Над мертвым полем воронье кружится...
— Что, дедушка, наверно, смерти ждешь?
Наверно, трудно с немцами ужиться?
Старик помедлил. Правою рукой
Сорвал с куста листочек пожелтелый:
— В мои года — на грех и на покой,
Да, вишь, без нас у смерти много дела.
Куда ни глянь — лютует немчура,
Конца не видно муке безысходной.
И у меня вот — от всего двора
Остался я да этот пес голодный.
И можно ль нам такую боль стерпеть,
Когда злодей всю душу вынимает?..
В мои года — не штука помереть,
Да нет, нельзя — земля не принимает.
Она — я слышу — властно шепчет мне:
«Ты на погосте не найдешь покоя,
Пока в привольной нашей стороне
Хозяйничает племя нелюдское.
Они тебе сгубили всю семью,
Твой дом родной со смехом поджигали.
Умрешь — могилу тихую твою
Железными затопчут сапогами»…
И я живу. Своим путем бреду.
Запоминаю — что и где творится.
Злодействам ихним полный счет веду, —
Он в час расплаты может пригодиться.
Пускай мне тяжко. Это ничего.
Я смерть не позову, не потревожу,
Пока врага, хотя бы одного,
Вот этою рукой не уничтожу.
Михаил Исаковский. 28 января 1942 года в газете "Правда".
Из дневников лениградцев в блокаде:
Георгий Князев, историк-архивист, 54 года
28 января.
221[-й] день войны. Среда. Морозы продолжаются. Длинные очереди за хлебом — тоже.
Выдач нет, были только разовые. За весь январь служащие получили кроме хлеба:
250 грамм мяса
800 грамм муки
50 грамм масла
250 грамм конфект из сои, вот и все!
«Иждивенцы» получили еще меньше.
Для государства существует только будущее, для нас — только настоящее. Поэтому противоречия разрешаются исторически просто: для всякого будущего нужен перегной; вот мы и являемся этим перегноем. В катаклизме небывалой по размерам борьбы миллионы из нас погибают на полях сражений, в госпиталях, лазаретах от ран и болезней, и миллионы мрут от голода, истощения... Исторически все это необходимость. Вечный и страшный закон: все живое умирает, чтобы не прекращалась жизнь!..
Ольга Хузе, библиотекарь, 32 года
28 января.
Сегодня не могли получить даже хлеба. К этому и прибавить больше нечего. Этому нет оправдания при любых условиях — берите людей на трудповинность возить воду на хлебозаводы, наконец, выдавайте муку, но голод после речи Попкова, такой обнадеживающей, — еще усилился. В беспомощности Ленсовета есть что-то просто циничное в отношении людей: люди наши страдают от голода, холода, отсутствия воды. Люди умирают, парки стоят. К чорту срубить парки, сломать стадионы и деревянные постройки, ведь сгорят все равно, но надо спасать людей. О фронтовых делах не знаем ничего. Чувство заброшенности, забытости всеми и вся. Боже мой. Боже мой. Неужели будет что-нибудь еще хуже этого? Лучшего не жду, мы, видно, не заслужили лучшей участи, мы, ленинградцы! Горько и больно, плачу от нравственной муки. И голод, и холод легче перенести, если веришь, что хотят нам помочь, хотят выручить, но я не вижу, чтобы делалось что-нибудь для облегчения наших мук. Больше нельзя медлить с помощью нам, нельзя медлить. Сегодня целый день бухают орудия, не разберу, — наши или вражеские и даже, по совести, нет интереса прежнего.
<…>
Вера Инбер, поэт, 51 год
28 января 1942 года. На заводе «Электросила» нет света. Горела люстра на аккумуляторе. Но ведь надо их заряжать. А чем? На столе у директора стоит восьмидюймовый немецкий снаряд, перелетевший через завод. И тут же новая модель снаряда (наша), похожего на железнодорожный жезл.
Восьмидюймовый стакан, надорванный разрывом, но все же целый. И голодный директор завода мечтает: «Вот бы такой стакан, да чаю. Да к этому чаю — хлеба».
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, военный корреспондент "Правды"
28 января.
(221-й день войны.)
Слухи о взятии Великих Лук... Видимо, как всегда, мысль и желание опережают события, хотя направление удара Северо-Западного и Калининского фронтов — именно на Порхов — Великие Луки.
Немецкая пресса описывает всю ожесточенность зимних битв. Эти битвы имеют огромное значение. Говорится о потоке Красной Армии. Нет! Это еще не поток. Поток будет весной и летом.
Водопровод в городе оживает. Топливо для водопроводных станций подвезли.
Ремонт водопровода уже частично сделан и делается балтийскими моряками!
Кронштадт бьет сегодня по району Петергоф — Стрельна.
Район Мги — у немцев. Там вкопаны тяжелые танки, образовавшие как бы «танковые ворота»; построены доты и дзоты; сняты рельсы Октябрьской железной дороги, из которых немцы сделали ветку к укрепленному району. Брать надо сильной артиллерийской подготовкой или обходом.
Узнаю тебя, молодость: голод;
В темной комнате холод и мрак;
Ум тревогой тяжелой надколот, –
И вплотную под городом враг.
Было только не так одиноко,
Было только тоскливо не так:
Ветер с юга и солнце с востока
Залетали ко мне на чердак.
Да и было терпенье "во имя",
Хоть не помню, во имя чего,
Что делил я с друзьями моими,
И люблю я друзей оттого...
Нет, не молодость. Только похоже, –
Но похуже: темней, холодней;
И стихи – отражение дрожи,
Черной ряби на заводях дней.
28.I.1942, Георгий Шенгели.
СТАРИК
У вырванных снарядами берез
Сидит старик, а с ним собака рядом.
И оба молча смотрят на погост
Каким-то дымным невеселым взглядом.
Ползет туман. Накрапывает дождь.
Над мертвым полем воронье кружится...
— Что, дедушка, наверно, смерти ждешь?
Наверно, трудно с немцами ужиться?
Старик помедлил. Правою рукой
Сорвал с куста листочек пожелтелый:
— В мои года — на грех и на покой,
Да, вишь, без нас у смерти много дела.
Куда ни глянь — лютует немчура,
Конца не видно муке безысходной.
И у меня вот — от всего двора
Остался я да этот пес голодный.
И можно ль нам такую боль стерпеть,
Когда злодей всю душу вынимает?..
В мои года — не штука помереть,
Да нет, нельзя — земля не принимает.
Она — я слышу — властно шепчет мне:
«Ты на погосте не найдешь покоя,
Пока в привольной нашей стороне
Хозяйничает племя нелюдское.
Они тебе сгубили всю семью,
Твой дом родной со смехом поджигали.
Умрешь — могилу тихую твою
Железными затопчут сапогами»…
И я живу. Своим путем бреду.
Запоминаю — что и где творится.
Злодействам ихним полный счет веду, —
Он в час расплаты может пригодиться.
Пускай мне тяжко. Это ничего.
Я смерть не позову, не потревожу,
Пока врага, хотя бы одного,
Вот этою рукой не уничтожу.
Михаил Исаковский. 28 января 1942 года в газете "Правда".
Из дневников лениградцев в блокаде:
Георгий Князев, историк-архивист, 54 года
28 января.
221[-й] день войны. Среда. Морозы продолжаются. Длинные очереди за хлебом — тоже.
Выдач нет, были только разовые. За весь январь служащие получили кроме хлеба:
250 грамм мяса
800 грамм муки
50 грамм масла
250 грамм конфект из сои, вот и все!
«Иждивенцы» получили еще меньше.
Для государства существует только будущее, для нас — только настоящее. Поэтому противоречия разрешаются исторически просто: для всякого будущего нужен перегной; вот мы и являемся этим перегноем. В катаклизме небывалой по размерам борьбы миллионы из нас погибают на полях сражений, в госпиталях, лазаретах от ран и болезней, и миллионы мрут от голода, истощения... Исторически все это необходимость. Вечный и страшный закон: все живое умирает, чтобы не прекращалась жизнь!..
Ольга Хузе, библиотекарь, 32 года
28 января.
Сегодня не могли получить даже хлеба. К этому и прибавить больше нечего. Этому нет оправдания при любых условиях — берите людей на трудповинность возить воду на хлебозаводы, наконец, выдавайте муку, но голод после речи Попкова, такой обнадеживающей, — еще усилился. В беспомощности Ленсовета есть что-то просто циничное в отношении людей: люди наши страдают от голода, холода, отсутствия воды. Люди умирают, парки стоят. К чорту срубить парки, сломать стадионы и деревянные постройки, ведь сгорят все равно, но надо спасать людей. О фронтовых делах не знаем ничего. Чувство заброшенности, забытости всеми и вся. Боже мой. Боже мой. Неужели будет что-нибудь еще хуже этого? Лучшего не жду, мы, видно, не заслужили лучшей участи, мы, ленинградцы! Горько и больно, плачу от нравственной муки. И голод, и холод легче перенести, если веришь, что хотят нам помочь, хотят выручить, но я не вижу, чтобы делалось что-нибудь для облегчения наших мук. Больше нельзя медлить с помощью нам, нельзя медлить. Сегодня целый день бухают орудия, не разберу, — наши или вражеские и даже, по совести, нет интереса прежнего.
<…>
Вера Инбер, поэт, 51 год
28 января 1942 года. На заводе «Электросила» нет света. Горела люстра на аккумуляторе. Но ведь надо их заряжать. А чем? На столе у директора стоит восьмидюймовый немецкий снаряд, перелетевший через завод. И тут же новая модель снаряда (наша), похожего на железнодорожный жезл.
Восьмидюймовый стакан, надорванный разрывом, но все же целый. И голодный директор завода мечтает: «Вот бы такой стакан, да чаю. Да к этому чаю — хлеба».
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, военный корреспондент "Правды"
28 января.
(221-й день войны.)
Слухи о взятии Великих Лук... Видимо, как всегда, мысль и желание опережают события, хотя направление удара Северо-Западного и Калининского фронтов — именно на Порхов — Великие Луки.
Немецкая пресса описывает всю ожесточенность зимних битв. Эти битвы имеют огромное значение. Говорится о потоке Красной Армии. Нет! Это еще не поток. Поток будет весной и летом.
Водопровод в городе оживает. Топливо для водопроводных станций подвезли.
Ремонт водопровода уже частично сделан и делается балтийскими моряками!
Кронштадт бьет сегодня по району Петергоф — Стрельна.
Район Мги — у немцев. Там вкопаны тяжелые танки, образовавшие как бы «танковые ворота»; построены доты и дзоты; сняты рельсы Октябрьской железной дороги, из которых немцы сделали ветку к укрепленному району. Брать надо сильной артиллерийской подготовкой или обходом.