12 февраля. Сергей Петров
ГРИБОЕДОВ
Лень. Виноградная усталость.
Зачем же ночь воспалена?
Где ты, снегов московских талость,
заляпанная пелена?
Кто стерпит дольше? И с нагаром
свечи соперничает ночь,
и смята рукопись недаром –
грязна, как русский снег, точь-в-точь.
У Ночи много разных версий –
грузинских, питерских ночей.
Воспеть ли персиянок перси,
сиянье черное очей?
Они давно уже воспеты,
они - как нудная молва.
Какие липкие конфеты –
рахат-лукум, нуга, халва!
Лень. Виноградная истома.
И что ты, царский казначей,
мне можешь вычитать из тома
восточных паточных ночей?
Презренье к язычкам и жальцам!
Любезней враг, чем сват и кум.
Но как всё липнет к бледным пальцам –
чернила, кровь, рахат-лукум.
Ворчат у виселиц собаки,
и круглый катится предмет
в предутреннем последнем мраке.
О Рок! О Мойра! О Кисмет!
Зевает в скуке тихой яма,
куда ты злую душу пнешь.
Какой же стих Омар Хайяма
пред тем, как я паду, шепнешь?
12 февраля 1942 – 1961
Лень. Виноградная усталость.
Зачем же ночь воспалена?
Где ты, снегов московских талость,
заляпанная пелена?
Кто стерпит дольше? И с нагаром
свечи соперничает ночь,
и смята рукопись недаром –
грязна, как русский снег, точь-в-точь.
У Ночи много разных версий –
грузинских, питерских ночей.
Воспеть ли персиянок перси,
сиянье черное очей?
Они давно уже воспеты,
они - как нудная молва.
Какие липкие конфеты –
рахат-лукум, нуга, халва!
Лень. Виноградная истома.
И что ты, царский казначей,
мне можешь вычитать из тома
восточных паточных ночей?
Презренье к язычкам и жальцам!
Любезней враг, чем сват и кум.
Но как всё липнет к бледным пальцам –
чернила, кровь, рахат-лукум.
Ворчат у виселиц собаки,
и круглый катится предмет
в предутреннем последнем мраке.
О Рок! О Мойра! О Кисмет!
Зевает в скуке тихой яма,
куда ты злую душу пнешь.
Какой же стих Омар Хайяма
пред тем, как я паду, шепнешь?
12 февраля 1942 – 1961