пара стихов. Первое, правда, отмечено только февралём, но всё равно пусть будет здесь. МЕЧТА О МОРЕ Он видел лес, Где распевают птахи И где ночами ухают сычи. И этот лес шумел, шумел в ночи. И этот лес лежал до синя моря. Он видел степь, Где ястреб и орел Ныряют в травы. Холм за холм и дол за дол Свободно уходили на просторе. И эта степь легла до синя моря. А моря он не видел никогда… Ему ночами снилась синяя вода, Над нею пена белая кипела, И словно степь дышал ее простор. И море пело, пело, пело, Как по ночам поет дремучий бор. И птицы снились не степные, не лесные — Невиданные, новые, иные — Не желтоглазый сыч, Не серый беркут, А птицы синеглазые морские, Как гуси белокрылые, белы И с клювами кривыми, как орлы. Подобно морю Простиралась степь. Подобно морю Волновались чащи. И сны его тревожили Все чаще. Какие сны! А им свершенья нет! И государь державы сухопутной, Бывало, просыпался. Рядом с ним Дышала женщина, как дышит море. Но пахло духом смоляным, лесным, И филин ухал в непроглядном боре. А по лесным дорогам шли войска, Шли ратники, скакали верховые, Везли в санях припасы огневые. И озирал просторы снеговые Суровый воевода из возка. О море, море – русская мечта! Когда еще тебе дано свершиться! И государю по ночам не спится, А чуть прикроет грозные зеницы, Все чудятся ему морские птицы, И синева, и даль, и высота! февраль 1957 г. Давид Самойлов ТРЕВОГА Взвод курсантов проходит дорогой лесною Заднепровской задумчивой, сонной весною. То ли иволга плачет, печальная птица, То ли в озере Черном русалка томится. Золотая на небе качается зыбка, Кулаки пожилые стреляют нешибко. Пожилые бандиты уходят по хатам. Покурили курсанты, поспать захотелось ребятам. Пахнет лес молодой, как дубовое днище. Ах, Елена, Елена, зачем ты мне снишься? Снишься ночь, снишься две и сегодня приснишься. Надо мной на запруде ночной ты склонишься. На запруде ночной звезды вьются, как желтые мошки. Красный месяц выходит, уставивши рожки. И под месяцем блещут на мельнице плицы, И лягушки кричат, и русалка томится. А восстанье кулацкое кончилось. Будет дорога. Ветер в лунных теплушках и степь у порога. Многодумное небо, могучие запахи ночи. И весенние ночи, что жизни курсантской короче. Ты приснишься опять в поездном нарастающем гуде. Мне рубашку прожгут молодые горячие груди. Ты приснишься в туманах берез, в подмосковных рассветах, Майским соком дурманя нелегкую службу Советов. И на русских болотах взойдешь ты, как дымка ночная, В соловьином чаду, словно ландыш, цвести начиная. Ты приснишься в отцовской, сиренью задушенной школе, Где громовые лозунги кличут тебя в комсомоле. Ты теперь в комсомоле! Ты в смолах, лесах и долинах. В залетевших на Север крутых облаках-исполинах. В незакатных ночах, где не движутся светлые воды, В колдовской толчее, в этой свадебной пляске природы. Ты со мной не ложись, как ложится роса на дорогу. Подожди, чтобы нам не проспать боевую тревогу. Боевая тревога — труба, что взорваться от ярости хочет. Нет, поет не труба — на селе просыпается кочет! И восстанье окончено — что ж ты, тревога, таишься? Ах, Россия, Россия, зачем ты мне снишься?! 15 февраля 1957, Владимир Луговской