19 февраля. Пара стихов
1902 и 1912 годов.
***
День тянется за днем так скучно и уныло.
Всё, чем жила душа, в бездействии застыло.
Ни радость, ни печаль не трогают меня,
и в смутном полусне проходит жизнь моя.
Я слышу, как сквозь сон, то звонкий смех веселья,
то жалобы и плач, то болтовню безделья,
и в этих возгласах, мне кажется, порой
я ясно узнаю и сонный голос свой.
Я лишь тогда от сна мгновенно пробуждаюсь
и к жизни чувствами и мыслью обращаюсь,
когда передо мной появится она,
изящна и гибка, спокойна и стройна,
и улыбнется мне приветливо глазами,
и душу оживит любезными речами.
Я с нею говорю и с жадностью ловлю
и взгляд и голос тот, который так люблю,
и слово каждое, и каждое движенье
имеют для меня особое значенье,
и сердцу чуткому так много говорят
и сколько разных чувств в моей душе родят:
то безнадежною тоскою защемляют,
то умилением и счастьем озаряют.
И больше ничего уже не вижу я,
и времени душа не чувствует моя:
то час пройдет как миг, то быстрое мгновенье
несет в себе так много наслажденья,
что часом кажется. Но вот она встает
и руку бледную мне мягко подает.
Чуть замедляются в пожатьи наши руки,
и кажется тогда блаженством миг разлуки
и чувство сладкое волнуется во мне,
и мне она близка, и счастлив я вполне.
Ее уж нет со мной. И всё кругом немеет,
теряет образы, скользит из глаз, темнеет,
и, безразличием тяжелым усыплён,
я погружаюсь вновь в неясный, смутный сон.
19-26.II.1902, Николай Недоброво
* * *
Как тяжко мертвецу среди людей
Живым и страстным притворяться!
Но надо, надо в общество втираться,
Скрывая для карьеры лязг костей…
Живые спят. Мертвец встает из гроба,
И в банк идет, и в суд идет, в сенат…
Чем ночь белее, тем чернее злоба,
И перья торжествующе скрипят.
Мертвец весь день труди́тся над докладом.
Присутствие кончается. И вот –
Нашептывает он, виляя задом,
Сенатору скабрёзный анекдот…
Уж вечер. Мелкий дождь зашлепал грязью
Прохожих, и дома, и прочий вздор…
А мертвеца – к другому безобразью
Скрежещущий несет таксомотор.
В зал многолюдный и многоколонный
Спешит мертвец. На нем – изящный фрак.
Его дарят улыбкой благосклонной
Хозяйка – дура и супруг – дурак.
Он изнемог от дня чиновной скуки,
Но лязг костей музы́кой заглушон…
Он крепко жмет приятельские руки –
Живым, живым казаться должен он!
Лишь у колонны встретится очами
С подругою – она, как он, мертва.
За их условно-светскими речами
Ты слышишь настоящие слова:
«Усталый друг, мне странно в этом зале». –
«Усталый друг, могила холодна». –
«Уж полночь». – «Да, но вы не приглашали
На вальс NN. Она в вас влюблена…»
А там – NN уж ищет взором страстным
Его, его – с волнением в крови…
В её лице, девически прекрасном,
Бессмысленный восторг живой любви…
Он шепчет ей незначащие речи,
Пленительные для живых слова,
И смотрит он, как розовеют плечи,
Как на плечо склонилась голова…
И острый яд привычно-светской злости
С нездешней злостью расточает он…
«Как он умён! Как он в меня влюблён!»
В её ушах – нездешний, странный звон:
То кости лязгают о кости.
19 февраля 1912, Александр Блок.
***
День тянется за днем так скучно и уныло.
Всё, чем жила душа, в бездействии застыло.
Ни радость, ни печаль не трогают меня,
и в смутном полусне проходит жизнь моя.
Я слышу, как сквозь сон, то звонкий смех веселья,
то жалобы и плач, то болтовню безделья,
и в этих возгласах, мне кажется, порой
я ясно узнаю и сонный голос свой.
Я лишь тогда от сна мгновенно пробуждаюсь
и к жизни чувствами и мыслью обращаюсь,
когда передо мной появится она,
изящна и гибка, спокойна и стройна,
и улыбнется мне приветливо глазами,
и душу оживит любезными речами.
Я с нею говорю и с жадностью ловлю
и взгляд и голос тот, который так люблю,
и слово каждое, и каждое движенье
имеют для меня особое значенье,
и сердцу чуткому так много говорят
и сколько разных чувств в моей душе родят:
то безнадежною тоскою защемляют,
то умилением и счастьем озаряют.
И больше ничего уже не вижу я,
и времени душа не чувствует моя:
то час пройдет как миг, то быстрое мгновенье
несет в себе так много наслажденья,
что часом кажется. Но вот она встает
и руку бледную мне мягко подает.
Чуть замедляются в пожатьи наши руки,
и кажется тогда блаженством миг разлуки
и чувство сладкое волнуется во мне,
и мне она близка, и счастлив я вполне.
Ее уж нет со мной. И всё кругом немеет,
теряет образы, скользит из глаз, темнеет,
и, безразличием тяжелым усыплён,
я погружаюсь вновь в неясный, смутный сон.
19-26.II.1902, Николай Недоброво
* * *
Как тяжко мертвецу среди людей
Живым и страстным притворяться!
Но надо, надо в общество втираться,
Скрывая для карьеры лязг костей…
Живые спят. Мертвец встает из гроба,
И в банк идет, и в суд идет, в сенат…
Чем ночь белее, тем чернее злоба,
И перья торжествующе скрипят.
Мертвец весь день труди́тся над докладом.
Присутствие кончается. И вот –
Нашептывает он, виляя задом,
Сенатору скабрёзный анекдот…
Уж вечер. Мелкий дождь зашлепал грязью
Прохожих, и дома, и прочий вздор…
А мертвеца – к другому безобразью
Скрежещущий несет таксомотор.
В зал многолюдный и многоколонный
Спешит мертвец. На нем – изящный фрак.
Его дарят улыбкой благосклонной
Хозяйка – дура и супруг – дурак.
Он изнемог от дня чиновной скуки,
Но лязг костей музы́кой заглушон…
Он крепко жмет приятельские руки –
Живым, живым казаться должен он!
Лишь у колонны встретится очами
С подругою – она, как он, мертва.
За их условно-светскими речами
Ты слышишь настоящие слова:
«Усталый друг, мне странно в этом зале». –
«Усталый друг, могила холодна». –
«Уж полночь». – «Да, но вы не приглашали
На вальс NN. Она в вас влюблена…»
А там – NN уж ищет взором страстным
Его, его – с волнением в крови…
В её лице, девически прекрасном,
Бессмысленный восторг живой любви…
Он шепчет ей незначащие речи,
Пленительные для живых слова,
И смотрит он, как розовеют плечи,
Как на плечо склонилась голова…
И острый яд привычно-светской злости
С нездешней злостью расточает он…
«Как он умён! Как он в меня влюблён!»
В её ушах – нездешний, странный звон:
То кости лязгают о кости.
19 февраля 1912, Александр Блок.