21 февраля. Корней Чуковский
из дневников 1917 и 1922 годов
1917:
21 февраля. Сейчас от Мережковских. Не могу забыть их собачьи голодные лица. У них план: взять в свои руки "Ниву". Я ничего этого не знал. Я просто приехал к ним, потому что болен Философов, а Философова я нежно люблю, и мне хотелось его навестить. Справился по телефону, можно ли. Гиппиус ответила неожиданно ласково: будем рады, пожалуйста, ждем. Я приехал. Милый Дм. Влад. пополнел, кажется здоровым, но усталым. Чаепитие. Стали спрашивать обо мне и, конечно, о моих делах. Меня изумило: что за такой внезапный ко мне интерес? Я заговорил о "Ниве". Они встрепенулись. Выслушали "Крокодила" с большим вниманием. Гиппиус похвалила первую часть за то, что она глупая, - "вторая с планом, не так первобытна". Вошел Мережковский и тоже о "Ниве". В чем дело, отчего "Нива" такая плохая. Я сказал им все, что знаю: надо Эйзена вон, надо Далькевича вон. - Ну, а кого бы вы назначили (все это с огромным интересом). Я, не понимая, почему их заботит "Нива", ответил: - Ну хотя бы Ильюшку Василевского. - Они ухмыльнулись загадочно. "Ну а вы сами пошли бы?" Я ответил, что об этом уже б[ыл] разговор, но я один боюсь. И вот после долгих нащупываний, переглядываний, очень хитрых умолчаний - они поставили дело так, что "Ниву" должна вести Зинаида.- Ну вот Зина, например.- Я ответил, не подумав: - Еще бы! Зинаида Н. отличный ред[актор].- Или я,- невинно сказал Мережк., и я увидел, что разыграл дурака, что это давно лелеемый план, что затем меня и звали, что на меня и на "Крокодила" им плевать, что все это у них прорепетировано заранее,- и меня просто затошнило от отвращения, как будто я присутствую при чем-то неприличном. Вот тут-то у них и сделались собачьи, голодные лица, словно им показали кость:
- Мы бы верхние комнаты под Рел[игиозно]-Фил[ософское] О-во,- сказал он.
- И мои сочинения дать в приложении,- сказала она.
- И Андрея Белого, и Сологуба, и Брюсова дать на будущий год в приложении!
Словом, посыпались планы, словно специально рассчитанные на то, чтобы погубить "Ниву". Но какие жадные голодные лица.
1922:
21 февраля. Как отчетливо снился мне Репин: два бюстика, вылепленные им, моя речь к его гостям. Ермаков на диванчике (и я во сне даже подумал: почему же Репин называл Ермакова сукиным сыном, а вот беседует с ним на диванчике!) — и главное, такая нежная любовь, моя любовь к Репину, какая бывает только во сне.
Третьего дня был я у одного из нынешних капиталистов, у него фабрика духов, лаборатория.
— Как называется ваша фирма? — спросил я.
— Никак, но очень хотелось бы дать ей подходящее имя.
— Какое?
— Дрянь... Торговый дом «Дрянь».
— Почему?
— Мы изготовляем такие товары, за которые надо бы не деньги платить, а бить. Вот, напр., наши духи...
И он побежал в другую комнату и принес две бутылочки — я понюхал: ужас, не зловоние, но и не аромат, а просто запах вроде жженой пробки.
— И берут?
— Нарасхват. Пудами. Нынешние дамы любят надушиться.
— Вот такими духами?
— Ну да. Платят огромные деньги. Мы продаем в магазины по 5 миллионов ведро — а те разливают в бутылочки с надписью «Париж».
А хороший человек. Совестливый. Он говорит, что вся торговля в Питере только такая.
Нужно держать корректуру Уитмэна — переделывать Северянина. Сегодня долго не хотел гореть мой светлячок: в керосине слишком много воды.
1917:
21 февраля. Сейчас от Мережковских. Не могу забыть их собачьи голодные лица. У них план: взять в свои руки "Ниву". Я ничего этого не знал. Я просто приехал к ним, потому что болен Философов, а Философова я нежно люблю, и мне хотелось его навестить. Справился по телефону, можно ли. Гиппиус ответила неожиданно ласково: будем рады, пожалуйста, ждем. Я приехал. Милый Дм. Влад. пополнел, кажется здоровым, но усталым. Чаепитие. Стали спрашивать обо мне и, конечно, о моих делах. Меня изумило: что за такой внезапный ко мне интерес? Я заговорил о "Ниве". Они встрепенулись. Выслушали "Крокодила" с большим вниманием. Гиппиус похвалила первую часть за то, что она глупая, - "вторая с планом, не так первобытна". Вошел Мережковский и тоже о "Ниве". В чем дело, отчего "Нива" такая плохая. Я сказал им все, что знаю: надо Эйзена вон, надо Далькевича вон. - Ну, а кого бы вы назначили (все это с огромным интересом). Я, не понимая, почему их заботит "Нива", ответил: - Ну хотя бы Ильюшку Василевского. - Они ухмыльнулись загадочно. "Ну а вы сами пошли бы?" Я ответил, что об этом уже б[ыл] разговор, но я один боюсь. И вот после долгих нащупываний, переглядываний, очень хитрых умолчаний - они поставили дело так, что "Ниву" должна вести Зинаида.- Ну вот Зина, например.- Я ответил, не подумав: - Еще бы! Зинаида Н. отличный ред[актор].- Или я,- невинно сказал Мережк., и я увидел, что разыграл дурака, что это давно лелеемый план, что затем меня и звали, что на меня и на "Крокодила" им плевать, что все это у них прорепетировано заранее,- и меня просто затошнило от отвращения, как будто я присутствую при чем-то неприличном. Вот тут-то у них и сделались собачьи, голодные лица, словно им показали кость:
- Мы бы верхние комнаты под Рел[игиозно]-Фил[ософское] О-во,- сказал он.
- И мои сочинения дать в приложении,- сказала она.
- И Андрея Белого, и Сологуба, и Брюсова дать на будущий год в приложении!
Словом, посыпались планы, словно специально рассчитанные на то, чтобы погубить "Ниву". Но какие жадные голодные лица.
1922:
21 февраля. Как отчетливо снился мне Репин: два бюстика, вылепленные им, моя речь к его гостям. Ермаков на диванчике (и я во сне даже подумал: почему же Репин называл Ермакова сукиным сыном, а вот беседует с ним на диванчике!) — и главное, такая нежная любовь, моя любовь к Репину, какая бывает только во сне.
Третьего дня был я у одного из нынешних капиталистов, у него фабрика духов, лаборатория.
— Как называется ваша фирма? — спросил я.
— Никак, но очень хотелось бы дать ей подходящее имя.
— Какое?
— Дрянь... Торговый дом «Дрянь».
— Почему?
— Мы изготовляем такие товары, за которые надо бы не деньги платить, а бить. Вот, напр., наши духи...
И он побежал в другую комнату и принес две бутылочки — я понюхал: ужас, не зловоние, но и не аромат, а просто запах вроде жженой пробки.
— И берут?
— Нарасхват. Пудами. Нынешние дамы любят надушиться.
— Вот такими духами?
— Ну да. Платят огромные деньги. Мы продаем в магазины по 5 миллионов ведро — а те разливают в бутылочки с надписью «Париж».
А хороший человек. Совестливый. Он говорит, что вся торговля в Питере только такая.
Нужно держать корректуру Уитмэна — переделывать Северянина. Сегодня долго не хотел гореть мой светлячок: в керосине слишком много воды.