14 марта 1937-го года
в стихах и дневниковой прозе.
ПОЭТУ
Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,
Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя…
Н. Гумилев
Эта ночь раскидала огни,
Неожиданная, как беда.
Так ли падает птица вниз,
Крылья острые раскидав?
Эта полночь сведет с ума,
Перепутает дни — и прочь.
Из Норвегии шел туман.
Злая ночь. Балтийская ночь.
Ты лежал на сыром песке,
Как надежду обняв песок.
То ль рубин горит на виске,
То ль рябиной зацвел висок.
Ах, на сколько тревожных лет
Горечь эту я сберегу!
Злою ночью лежал поэт
На пустом, как тоска, берегу.
Ночью встанешь. И вновь и вновь
Запеваешь песенку ту же:
«Ах, ты ночь, ты моя любовь,
Что ты злою бедою кружишь?»
Есть на свете город Каир,
Он ночами мне часто снится,
Как стихи прямые твои,
Как косые ее ресницы.
Но хрипя отвечает тень:
«Прекрати. Перестань. Не надо».
В мире ночь. В мире будет день.
И весна — за снега награда.
Мир огромен. Снега косы.
Людям — слово, а травам — шелест.
Сын ты этой земли иль не сын?
Сын ты этой земле иль пришелец?
Выходи. Колобродь. Атамань.
Травы дрогнут. Дороги заждались вождя…
«…Но ты слишком долго вдыхал тяжелый туман.
Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя».
14 марта 1937, Павел Коган (поэту 22 года)
Михаил Пришвин, 64 года:
14 марта. Одно время поэты, очевидно, из чувства самосохранения старались доказать, что поэзия тоже делается (Маяковский), и как всегда и во всем, что исходит из чувства и еще чувства самоохраны, палку перегнули; стали думать, что раз поэзия делается, как вещи на фабрике, то и рабочий может делать поэзию, стали зазывать в литературу рабочих с заводов и фабрик. Когда же рабочие пришли, то оказалось, что труд в поэзии – это малая сторона, а что главное для поэзии – это что надо талант, что надо родиться поэтом и что с испокон веков поэты трудились и только виду не показывали. Трудились, конечно, много, но трудящимся открывали, как идеал, добытую в жизни возможность жить без труда и без раба. Правдой в этой сказке было то, что у человека, может быть каждого, может быть такое любимое дело, выполняя которое он не чувствует бремени труда подневольного.
Я развиваю мысль о том, что только в глубине себя самого таится сила личности, преодолевающая «тугу» труда (...) На этом пути именно и нужно искать происхождения непонятного для нас «счастья» без трагедии. Трагедия, страдание предполагает личность, они же, находя силу простого счастья в родниках общества, восстают на трагедию, на страдание и тем самым на личность. У них личность есть индивид, получающий счастье свое не путем страдания, а непосредственно из запасов этого счастья в обществе (...)
Раз происходит такое разделение всего мира, значит, это меряются между собой необходимые для существования силы: сила личности и сила общества.
Окаянство жизни не в том одном, что есть люди, творящие зло, а и в том, что напуганные ими люди приготовились к злу, стали очень подозрительные и уже не в состоянии встретить человека незнакомого с доверием.
16-летний Давид Кауфман (в будущем поэт Самойлов) записал в дневнике 1937-го года:
Был болен дня три. Сегодня встал еще не совсем здоровый и с дурным настроением. Книг нет. Перечел «Жан-Кристофа», исчеркал его страницы эмоциональными следами от ногтей. Лежит Поль Верлен, но его интеллектуальная (с большой буквы) комедия не лезет в мой интеллект и вызывает чувство, похожее на вызываемое большим количеством съеденной черемухи. Насколько я просмотрел его, он показался мне довольно постным.
Ребята были позавчера, а школьные (кроме Жоржа, который, впрочем, тоже не школьный) совсем не были. Девчонки злы на несколько неприличное стихотворение, которое написали мы с Левой и прочли Вадику, который и счел своим долгом всем разгласить.
Утешаюсь Пастернаком, трюфелями и мечтами о лете. У нас замечательный план: пешком проходим Военно-осетинскую дорогу, живем в Кутаиси, едем в Кобулети, оттуда в Феодосию и доживаем лето в Коктебеле. Согласие родителей получено. Едет вся наша братия: Лилька, Юрка, Эля, Марк, Фима, я и в качестве вождя один старый доктор-турист.
ПОЭТУ
Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,
Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя…
Н. Гумилев
Эта ночь раскидала огни,
Неожиданная, как беда.
Так ли падает птица вниз,
Крылья острые раскидав?
Эта полночь сведет с ума,
Перепутает дни — и прочь.
Из Норвегии шел туман.
Злая ночь. Балтийская ночь.
Ты лежал на сыром песке,
Как надежду обняв песок.
То ль рубин горит на виске,
То ль рябиной зацвел висок.
Ах, на сколько тревожных лет
Горечь эту я сберегу!
Злою ночью лежал поэт
На пустом, как тоска, берегу.
Ночью встанешь. И вновь и вновь
Запеваешь песенку ту же:
«Ах, ты ночь, ты моя любовь,
Что ты злою бедою кружишь?»
Есть на свете город Каир,
Он ночами мне часто снится,
Как стихи прямые твои,
Как косые ее ресницы.
Но хрипя отвечает тень:
«Прекрати. Перестань. Не надо».
В мире ночь. В мире будет день.
И весна — за снега награда.
Мир огромен. Снега косы.
Людям — слово, а травам — шелест.
Сын ты этой земли иль не сын?
Сын ты этой земле иль пришелец?
Выходи. Колобродь. Атамань.
Травы дрогнут. Дороги заждались вождя…
«…Но ты слишком долго вдыхал тяжелый туман.
Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя».
14 марта 1937, Павел Коган (поэту 22 года)
Михаил Пришвин, 64 года:
14 марта. Одно время поэты, очевидно, из чувства самосохранения старались доказать, что поэзия тоже делается (Маяковский), и как всегда и во всем, что исходит из чувства и еще чувства самоохраны, палку перегнули; стали думать, что раз поэзия делается, как вещи на фабрике, то и рабочий может делать поэзию, стали зазывать в литературу рабочих с заводов и фабрик. Когда же рабочие пришли, то оказалось, что труд в поэзии – это малая сторона, а что главное для поэзии – это что надо талант, что надо родиться поэтом и что с испокон веков поэты трудились и только виду не показывали. Трудились, конечно, много, но трудящимся открывали, как идеал, добытую в жизни возможность жить без труда и без раба. Правдой в этой сказке было то, что у человека, может быть каждого, может быть такое любимое дело, выполняя которое он не чувствует бремени труда подневольного.
Я развиваю мысль о том, что только в глубине себя самого таится сила личности, преодолевающая «тугу» труда (...) На этом пути именно и нужно искать происхождения непонятного для нас «счастья» без трагедии. Трагедия, страдание предполагает личность, они же, находя силу простого счастья в родниках общества, восстают на трагедию, на страдание и тем самым на личность. У них личность есть индивид, получающий счастье свое не путем страдания, а непосредственно из запасов этого счастья в обществе (...)
Раз происходит такое разделение всего мира, значит, это меряются между собой необходимые для существования силы: сила личности и сила общества.
Окаянство жизни не в том одном, что есть люди, творящие зло, а и в том, что напуганные ими люди приготовились к злу, стали очень подозрительные и уже не в состоянии встретить человека незнакомого с доверием.
16-летний Давид Кауфман (в будущем поэт Самойлов) записал в дневнике 1937-го года:
Был болен дня три. Сегодня встал еще не совсем здоровый и с дурным настроением. Книг нет. Перечел «Жан-Кристофа», исчеркал его страницы эмоциональными следами от ногтей. Лежит Поль Верлен, но его интеллектуальная (с большой буквы) комедия не лезет в мой интеллект и вызывает чувство, похожее на вызываемое большим количеством съеденной черемухи. Насколько я просмотрел его, он показался мне довольно постным.
Ребята были позавчера, а школьные (кроме Жоржа, который, впрочем, тоже не школьный) совсем не были. Девчонки злы на несколько неприличное стихотворение, которое написали мы с Левой и прочли Вадику, который и счел своим долгом всем разгласить.
Утешаюсь Пастернаком, трюфелями и мечтами о лете. У нас замечательный план: пешком проходим Военно-осетинскую дорогу, живем в Кутаиси, едем в Кобулети, оттуда в Феодосию и доживаем лето в Коктебеле. Согласие родителей получено. Едет вся наша братия: Лилька, Юрка, Эля, Марк, Фима, я и в качестве вождя один старый доктор-турист.