23 марта 1942 года в дневниках -2
из дневников ленинградцев:
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, военный корреспондент центральных газет:
23 марта. Подготовляю отчетный материал по группе за полгода.
Читал, редактировал сборник погибшего поэта-штурмана А. Лебедева... Это лирика моря, чистая, несколько традиционная, местами несколько старомодная: экзотика океанов, девушки, штормы, корабли, дружба, портовые встречи, символика — и вместе с тем все молодо, мускулисто. Это от нового поколения наших моряков... Местами поэт как бы предчувствует свою гибель на войне, говорит о ней, о гибели, «на ходу» — как о возможном и естественном. Я не был знаком с Лебедевым, но его тоненькую книжечку «Кронштадт» я помню... В стихах его есть культура, они просты, в них здоровье, но в них нет еще познания жизни, ее трагизма, глубины... Это должно было прийти. Война уже создавала в стихах Лебедева некие новые образы, звучания... (Маленькая финская война 1939—1940 годов не породила сдвигов в литературе.)
Смерть оборвала путь поэта... Мне захотелось взять на память два-три стихотворения о боях балтийцев у Муурилы (зимой 1940 года).
Днем шквальный огонь по Васильевскому острову, близкие разрывы, шрапнель над Балтийским заводом, снаряды у группы эсминцев на Неве... Есть раненые...
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет:
23 марта. 275[-й] день войны. Понедельник. (Утром до службы). Одной из целей моих записок в дни войны является проследить, как на моем малом радиусе переживают люди все ее тяжести. А теперь, оказалось, приходится записывать и то, как они умирают. Интересно отметить, что из моих сотрудников, близких знакомых и родственников покуда нет убитых на фронте, но зато сколько погибших, как жертв героической пассивной обороны Ленинграда! И я, повторяю это в который раз, со всей честностью бытописателя стараюсь записать все, что вижу, слышу, переживаю на своем малом радиусе, и отмечаю те впечатления — как отражаются во мне, в окружающих меня и те важные события на большом радиусе. Если для первых записей у меня непосредственный источник — сама жизнь, [то для вторых то], что преломилось сквозь газету, радио или «слухи»...
Я не раз писал и о том, что слухов почти не записываю. Может быть, это и делает кто-нибудь другой. Такие записи были и раньше. Но то, что записываю я, — вряд ли кто-нибудь еще так делает. Я стараюсь отобразить жизнь — свою и окружающих меня — как она есть, даже со всеми мелочами, иногда, на первый взгляд, совершенно незначительными, но из которых ткется наша очень нелегкая жизнь... Вот некоторые из «мелочей». После некоторого перерыва снова появились на улице постовые милиционеры. Вчера был «воскресник». Ленинградцы «вычищали» свои дворы. М. Ф. проходила по Большому проспекту и говорит о вони, которая ее преследовала. Вместе со снегом с дворов на улице оказались и замерзшие, вылитые и выкинутые человеческие испражнения. В течение двух-трех месяцев трехмиллионное население не могло пользоваться ни «уборными», ни «отхожими местами». Все выкидывалось прямо на снег. У нас на дворе начали, было, сливать нечистоты в люк, но он скоро замерз. Сейчас из окна видна большая черно-бурая обмерзшая куча.
Все время предупреждают о возможности химической атаки. В газетах говорят о необходимости держать в полной исправности газоубежища. А у нас даже и бомбоубежище, даже в нашем сравнительно благоустроенном академическом жилом доме, пришло в разрушение. Окружающие меня очень равнодушны к призыву держать наготове проверенные противогазы. (И я оказываюсь в том же числе!)
Проснулся ночью, полчаса пятого. Бьется сердце. Лихорадочно работает мозг. Дом вздрагивает, словно опять снаряды пролетают где-то. И долго-долго лежал со своими думами в темноте, прислушиваясь к обманчивой тишине ночи... Стихи должны быть короткие. Длинные стихи утомляют и портят мысль. Также портят мысль каноны рифм и некоторых видов поэзии, например сонетов. Хочешь не хочешь, подавай 14 строк. И сколько лишних слов, надуманных фраз, лишь был бы соблюден канон. Хорошо еще не привилась мода к мадригалу в 17 стихов! Стихи — прежде всего ритм, музыка слов. Стихи — мысли, образы, переживания. Стихи — кратко, как формулы, выраженные мысли И, может быть, только величайшие поэты могут позволять себе длинные стихи-поэмы, романы в стихах. И в них столько ненужного, лишнего для закругленности строф, для рифм. Стихи — идеал их — две или несколько строчек, не больше. У Семенева-Тян-Шанского есть стихи в две строчки. В каждом таком произведении или ценная мысль, или красочный образ, или волнующее переживание. Их он писал в 70-летнем возрасте!
Читаю много стихов. Но некоторые не могу читать из-за длиннот, из-за вымученных рифм, из-за канона строф и т. д. Некоторые стихи я прочитываю по-своему, как бы перевожу. Ведь всякий вычитывает в том, что читает, самого себя. И многое тогда, осмысленное мною, становится и близким, и волнующим. Переписывая некоторые стихи, я не сохраняю традиционно большие буквы на каждой новой строчке, я даже собираю эти строчки в смысловые абзацы. Не возражаю, что это спорно, против ортодоксии. Но так разумнее.
Днем, после службы.
Страшное несчастье у нашей старушки, б[ывшей] домработницы: у ее воспитанницы украли на заводе продуктовые и хлебные карточки. Осталось восемь дней жить без хлеба, без продуктов, без обеда в столовой, т. е. голодная смерть. Воспитанница нашей старушки рыдает. Зарыдаешь! Ей всего 18 или 19 лет. И старушка наша, и без того заголодавшая (на иждивенческой карточке), делится с ней хлебом. Другим делиться нечем — ничего не выдают покуда.
Сегодня у нас весьма «скудный» обед. Не только М. Ф., но и я чувствую голод. Со службы возвращаясь, с трудом поднимался по лестнице. Мелочи? Да. Но это наша жизнь!
Стреляют и сегодня. Значит, по-прежнему враг на расстоянии всего пушечного выстрела от центра Ленинграда. Весна. Снег тает сегодня, серебрится и сверкает. Но мне сегодня грустно.
Мелочь. Еще одна. Нужно ли ее записывать? Если с М. Ф. что случится, мне без нее не жить. А потому я давно присматривал крепкий шнур. Сегодня я приметил его. Крепок и надежен.
И. И. Любименко сообщила мне, что лиц, носящих немецкие фамилии, срочно выселяют из города. В Бот[аническом] саду должен был быть [выселен] в таком срочном порядке Траншель, но он успел в это время умереть.
Сталинский приказ ко дню праздника Красной Армии совсем не похож на бравурные полководческие приказы. Это человеческий документ. Несомненно, он написан самим Сталиным или подвергся его большой творческой обработке. Самое ценное в нем — отсутствие «милитаристического угара». Цель борьбы — отечественная война, защита родины, освобождение от оккупантов. Красная Армия ведет справедливую, не захватническую, не империалистическую войну. В этом сила Красной Армии. Сила ее и в том, что в ней нет расовой ненависти. «Красная Армия свободна от чувства расовой ненависти. Она свободна от такого унизительного чувства, потому что она воспитана в духе расового равноправия и уважения к правам других народов. Не следует, кроме того, забывать, что в нашей стране проявление расовой ненависти карается законом».
Дивные, историко-человеческие слова в устах коммунистического полководца и строителя нового человеческого общества! Но «война есть война»: «Красная Армия имеет своей целью изгнать немецких оккупантов из нашей страны и освободить советскую землю от немецко-фашистских захватчиков. Очень вероятно, что война за освобождение советской земли приведет к изгнанию или уничтожению клики Гитлера. Мы приветствовали бы подобный исход, но было бы смешно отожествлять клику Гитлера с германским народом, с германским государством. Опыт истории говорит, что гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское остается...» «Конечно, Красной Армии приходится уничтожать немецко-фашистских оккупантов, поскольку они хотят поработить нашу родину... Красная Армия берет в плен немецких солдат и офицеров, если они сдаются в плен, и сохраняет им жизнь. Красная Армия уничтожает немецких солдат и офицеров, если они отказываются сложить оружие и с оружием в руках пытаются поработить нашу родину. Вспомните слова великого русского писателя Максима Горького: „Если враг не сдается, то его уничтожают”».
С величайшим волнением я читал этот человечнейший документ. Он дорог мне, неисправимому гуманисту, своей диалектикой нового советского гуманизма и советского национализма. Нет ничего удивительного, что не всем за границей, ведущим борьбу с Германией — германским народом и государством, пришелся по нраву этот приказ. Вот в моей коллекции «документов прогресса» прибавился настоящий документ прогресса в полном смысле этого слова.
Ольга Берггольц, поэт, 31 года, сотрудник ленинградского Радиокомитета (Р.К.), в командировке в Москве:
23 марта.Сейчас ездила на аэродром сдавать груз для Радиокомитета. Чудесное розово-голубое утро, пахнет весной. А Коли нет. Мне до галлюцинаций ясно представляется, ощущается:
Троицкая улица, наша квартира — утром, вот таким же, когда солнце и разлитые в воздухе голубые и розовые краски. Но ведь там же НЕТ, НЕТ Коли. Я вернусь туда, — а он не придет. Там будет все так же, но его не будет. Нет, на свете не существует ничего, кроме его смерти.
Господи, что делать. Я не могу жить. Мука становится все огненнее. Меня корчит в ней, дышать нечем — физически… Боже мой, что же делать, — не могу, не могу так жить, никакого смысла нет.
Ирина рассказывала о Ленинграде, там все то же: трупы на улицах, голод, дикий артобстрел, немцы на горле. Теперь запрещено слово «дистрофия», — смерть происходит от других причин, но не от голода! О, подлецы, подлецы! Из города вывозят в принудительном порядке людей, люди в дороге мрут. Умер в пути Миша Гутнер; я услышала и тотчас подумала: «Скажу Кольке». Я все время, все время так думаю. Но его нет. Я все еще не отправила письмо Молчановым — страшно.
Третьего дня после рассказов Ирины ходила в смертной тоске, с одним желанием — «в Ленинград; в Ленинград — и там погибнуть». Очень хочу туда, хотя страшно туда ехать. Наверное, умерла Маруся, умерли Пренделюшки — или вывезены. Жив ли отец? Цело ли бедное наше гнездо на Троицкой, наши книги, Колины рукописи? Может быть, они уже разнесены снарядом? 20-го Юрка был еще жив и здоров — а теперь? Смерть бушует в городе. Он уже начинает пахнуть, как труп. Начнется весна — боже, там ведь чума будет. Даже экскаваторы не справляются с рытьем могил. Трупы лежат штабелями, в конце Мойки целые переулки и улицы из штабелей трупов. Между этими штабелями ездят грузовики с трупами же, ездят прямо по свалившимся сверху мертвецам, и кости их хрустят под колесами грузовиков.
В то же время Жданов присылает сюда телеграмму с требованием — прекратить посылку индивидуальных подарков организациями в Ленинград. Это, мол, вызывает «нехорошие политические последствия». На основании этой идиотской телеграммы мы почти ничего не смогли достать для Р. К.
У меня страшная, инстинктивная тревога за город. Его сейчас взять проще простого: кто же будет драться? Армия, стоящая в кольце, истощена. Население вымирает. (По официальным данным, умерло около 2 миллионов!) Город ждет страшная судьба.
Вообще, такое чувство, что мы опять завязли: весна на носу, а у нас нет решающих побед. Гитлер же, видимо, не терял времени. Ужасной будет эта весна!
Господи, хоть бы со мной что-нибудь поскорее случилось…
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, военный корреспондент центральных газет:
23 марта. Подготовляю отчетный материал по группе за полгода.
Читал, редактировал сборник погибшего поэта-штурмана А. Лебедева... Это лирика моря, чистая, несколько традиционная, местами несколько старомодная: экзотика океанов, девушки, штормы, корабли, дружба, портовые встречи, символика — и вместе с тем все молодо, мускулисто. Это от нового поколения наших моряков... Местами поэт как бы предчувствует свою гибель на войне, говорит о ней, о гибели, «на ходу» — как о возможном и естественном. Я не был знаком с Лебедевым, но его тоненькую книжечку «Кронштадт» я помню... В стихах его есть культура, они просты, в них здоровье, но в них нет еще познания жизни, ее трагизма, глубины... Это должно было прийти. Война уже создавала в стихах Лебедева некие новые образы, звучания... (Маленькая финская война 1939—1940 годов не породила сдвигов в литературе.)
Смерть оборвала путь поэта... Мне захотелось взять на память два-три стихотворения о боях балтийцев у Муурилы (зимой 1940 года).
Днем шквальный огонь по Васильевскому острову, близкие разрывы, шрапнель над Балтийским заводом, снаряды у группы эсминцев на Неве... Есть раненые...
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет:
23 марта. 275[-й] день войны. Понедельник. (Утром до службы). Одной из целей моих записок в дни войны является проследить, как на моем малом радиусе переживают люди все ее тяжести. А теперь, оказалось, приходится записывать и то, как они умирают. Интересно отметить, что из моих сотрудников, близких знакомых и родственников покуда нет убитых на фронте, но зато сколько погибших, как жертв героической пассивной обороны Ленинграда! И я, повторяю это в который раз, со всей честностью бытописателя стараюсь записать все, что вижу, слышу, переживаю на своем малом радиусе, и отмечаю те впечатления — как отражаются во мне, в окружающих меня и те важные события на большом радиусе. Если для первых записей у меня непосредственный источник — сама жизнь, [то для вторых то], что преломилось сквозь газету, радио или «слухи»...
Я не раз писал и о том, что слухов почти не записываю. Может быть, это и делает кто-нибудь другой. Такие записи были и раньше. Но то, что записываю я, — вряд ли кто-нибудь еще так делает. Я стараюсь отобразить жизнь — свою и окружающих меня — как она есть, даже со всеми мелочами, иногда, на первый взгляд, совершенно незначительными, но из которых ткется наша очень нелегкая жизнь... Вот некоторые из «мелочей». После некоторого перерыва снова появились на улице постовые милиционеры. Вчера был «воскресник». Ленинградцы «вычищали» свои дворы. М. Ф. проходила по Большому проспекту и говорит о вони, которая ее преследовала. Вместе со снегом с дворов на улице оказались и замерзшие, вылитые и выкинутые человеческие испражнения. В течение двух-трех месяцев трехмиллионное население не могло пользоваться ни «уборными», ни «отхожими местами». Все выкидывалось прямо на снег. У нас на дворе начали, было, сливать нечистоты в люк, но он скоро замерз. Сейчас из окна видна большая черно-бурая обмерзшая куча.
Все время предупреждают о возможности химической атаки. В газетах говорят о необходимости держать в полной исправности газоубежища. А у нас даже и бомбоубежище, даже в нашем сравнительно благоустроенном академическом жилом доме, пришло в разрушение. Окружающие меня очень равнодушны к призыву держать наготове проверенные противогазы. (И я оказываюсь в том же числе!)
Проснулся ночью, полчаса пятого. Бьется сердце. Лихорадочно работает мозг. Дом вздрагивает, словно опять снаряды пролетают где-то. И долго-долго лежал со своими думами в темноте, прислушиваясь к обманчивой тишине ночи... Стихи должны быть короткие. Длинные стихи утомляют и портят мысль. Также портят мысль каноны рифм и некоторых видов поэзии, например сонетов. Хочешь не хочешь, подавай 14 строк. И сколько лишних слов, надуманных фраз, лишь был бы соблюден канон. Хорошо еще не привилась мода к мадригалу в 17 стихов! Стихи — прежде всего ритм, музыка слов. Стихи — мысли, образы, переживания. Стихи — кратко, как формулы, выраженные мысли И, может быть, только величайшие поэты могут позволять себе длинные стихи-поэмы, романы в стихах. И в них столько ненужного, лишнего для закругленности строф, для рифм. Стихи — идеал их — две или несколько строчек, не больше. У Семенева-Тян-Шанского есть стихи в две строчки. В каждом таком произведении или ценная мысль, или красочный образ, или волнующее переживание. Их он писал в 70-летнем возрасте!
Читаю много стихов. Но некоторые не могу читать из-за длиннот, из-за вымученных рифм, из-за канона строф и т. д. Некоторые стихи я прочитываю по-своему, как бы перевожу. Ведь всякий вычитывает в том, что читает, самого себя. И многое тогда, осмысленное мною, становится и близким, и волнующим. Переписывая некоторые стихи, я не сохраняю традиционно большие буквы на каждой новой строчке, я даже собираю эти строчки в смысловые абзацы. Не возражаю, что это спорно, против ортодоксии. Но так разумнее.
Днем, после службы.
Страшное несчастье у нашей старушки, б[ывшей] домработницы: у ее воспитанницы украли на заводе продуктовые и хлебные карточки. Осталось восемь дней жить без хлеба, без продуктов, без обеда в столовой, т. е. голодная смерть. Воспитанница нашей старушки рыдает. Зарыдаешь! Ей всего 18 или 19 лет. И старушка наша, и без того заголодавшая (на иждивенческой карточке), делится с ней хлебом. Другим делиться нечем — ничего не выдают покуда.
Сегодня у нас весьма «скудный» обед. Не только М. Ф., но и я чувствую голод. Со службы возвращаясь, с трудом поднимался по лестнице. Мелочи? Да. Но это наша жизнь!
Стреляют и сегодня. Значит, по-прежнему враг на расстоянии всего пушечного выстрела от центра Ленинграда. Весна. Снег тает сегодня, серебрится и сверкает. Но мне сегодня грустно.
Мелочь. Еще одна. Нужно ли ее записывать? Если с М. Ф. что случится, мне без нее не жить. А потому я давно присматривал крепкий шнур. Сегодня я приметил его. Крепок и надежен.
И. И. Любименко сообщила мне, что лиц, носящих немецкие фамилии, срочно выселяют из города. В Бот[аническом] саду должен был быть [выселен] в таком срочном порядке Траншель, но он успел в это время умереть.
Сталинский приказ ко дню праздника Красной Армии совсем не похож на бравурные полководческие приказы. Это человеческий документ. Несомненно, он написан самим Сталиным или подвергся его большой творческой обработке. Самое ценное в нем — отсутствие «милитаристического угара». Цель борьбы — отечественная война, защита родины, освобождение от оккупантов. Красная Армия ведет справедливую, не захватническую, не империалистическую войну. В этом сила Красной Армии. Сила ее и в том, что в ней нет расовой ненависти. «Красная Армия свободна от чувства расовой ненависти. Она свободна от такого унизительного чувства, потому что она воспитана в духе расового равноправия и уважения к правам других народов. Не следует, кроме того, забывать, что в нашей стране проявление расовой ненависти карается законом».
Дивные, историко-человеческие слова в устах коммунистического полководца и строителя нового человеческого общества! Но «война есть война»: «Красная Армия имеет своей целью изгнать немецких оккупантов из нашей страны и освободить советскую землю от немецко-фашистских захватчиков. Очень вероятно, что война за освобождение советской земли приведет к изгнанию или уничтожению клики Гитлера. Мы приветствовали бы подобный исход, но было бы смешно отожествлять клику Гитлера с германским народом, с германским государством. Опыт истории говорит, что гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское остается...» «Конечно, Красной Армии приходится уничтожать немецко-фашистских оккупантов, поскольку они хотят поработить нашу родину... Красная Армия берет в плен немецких солдат и офицеров, если они сдаются в плен, и сохраняет им жизнь. Красная Армия уничтожает немецких солдат и офицеров, если они отказываются сложить оружие и с оружием в руках пытаются поработить нашу родину. Вспомните слова великого русского писателя Максима Горького: „Если враг не сдается, то его уничтожают”».
С величайшим волнением я читал этот человечнейший документ. Он дорог мне, неисправимому гуманисту, своей диалектикой нового советского гуманизма и советского национализма. Нет ничего удивительного, что не всем за границей, ведущим борьбу с Германией — германским народом и государством, пришелся по нраву этот приказ. Вот в моей коллекции «документов прогресса» прибавился настоящий документ прогресса в полном смысле этого слова.
Ольга Берггольц, поэт, 31 года, сотрудник ленинградского Радиокомитета (Р.К.), в командировке в Москве:
23 марта.Сейчас ездила на аэродром сдавать груз для Радиокомитета. Чудесное розово-голубое утро, пахнет весной. А Коли нет. Мне до галлюцинаций ясно представляется, ощущается:
Троицкая улица, наша квартира — утром, вот таким же, когда солнце и разлитые в воздухе голубые и розовые краски. Но ведь там же НЕТ, НЕТ Коли. Я вернусь туда, — а он не придет. Там будет все так же, но его не будет. Нет, на свете не существует ничего, кроме его смерти.
Господи, что делать. Я не могу жить. Мука становится все огненнее. Меня корчит в ней, дышать нечем — физически… Боже мой, что же делать, — не могу, не могу так жить, никакого смысла нет.
Ирина рассказывала о Ленинграде, там все то же: трупы на улицах, голод, дикий артобстрел, немцы на горле. Теперь запрещено слово «дистрофия», — смерть происходит от других причин, но не от голода! О, подлецы, подлецы! Из города вывозят в принудительном порядке людей, люди в дороге мрут. Умер в пути Миша Гутнер; я услышала и тотчас подумала: «Скажу Кольке». Я все время, все время так думаю. Но его нет. Я все еще не отправила письмо Молчановым — страшно.
Третьего дня после рассказов Ирины ходила в смертной тоске, с одним желанием — «в Ленинград; в Ленинград — и там погибнуть». Очень хочу туда, хотя страшно туда ехать. Наверное, умерла Маруся, умерли Пренделюшки — или вывезены. Жив ли отец? Цело ли бедное наше гнездо на Троицкой, наши книги, Колины рукописи? Может быть, они уже разнесены снарядом? 20-го Юрка был еще жив и здоров — а теперь? Смерть бушует в городе. Он уже начинает пахнуть, как труп. Начнется весна — боже, там ведь чума будет. Даже экскаваторы не справляются с рытьем могил. Трупы лежат штабелями, в конце Мойки целые переулки и улицы из штабелей трупов. Между этими штабелями ездят грузовики с трупами же, ездят прямо по свалившимся сверху мертвецам, и кости их хрустят под колесами грузовиков.
В то же время Жданов присылает сюда телеграмму с требованием — прекратить посылку индивидуальных подарков организациями в Ленинград. Это, мол, вызывает «нехорошие политические последствия». На основании этой идиотской телеграммы мы почти ничего не смогли достать для Р. К.
У меня страшная, инстинктивная тревога за город. Его сейчас взять проще простого: кто же будет драться? Армия, стоящая в кольце, истощена. Население вымирает. (По официальным данным, умерло около 2 миллионов!) Город ждет страшная судьба.
Вообще, такое чувство, что мы опять завязли: весна на носу, а у нас нет решающих побед. Гитлер же, видимо, не терял времени. Ужасной будет эта весна!
Господи, хоть бы со мной что-нибудь поскорее случилось…