9 апреля 1942-го года
в дневниках
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, военный корреспондент центральных газет, Ленинград:
9 апреля.
8 апреля пропустил — очень устал вчера.
Пишу, пишу... Пишу о Ленинграде и думаю — пусть это останется.
На противохимических занятиях сообщили, что немцы готовят химическое нападение и подвозят к Ленинградскому фронту отравляющие вещества...
Сдал дикторский текст для фильма... Надо авралом просмотреть еще сборник стихов и др.
...Прочел в «Правде» от 6 апреля тексты речей на Втором всеславянском митинге... Думается, что Второй всеславянский митинг и комментарии к нему в печати — весьма значительный факт.
Весь день редактировал большой сборник «Балтийцы на защите Ленинграда». Я думаю, что сборник крепкий. Намеренно даю материалы с излишком (784 страницы 22 писателей Балтики). В Москве, я думаю, отожмут лишние очерки и рассказы. Книга основательная. Есть ли такие в армии? Работал очень напряженно и очень устал. Работа шла до позднего вечера. Просмотрел и сборник стихов. Есть острые, страстные стихи Дудина — красноармейца с Ханко... У наших поэтов много головного, «традиционного»...
Завтра в Москву летит В. Инбер. Хотят лететь на совещание поэтов Вс. Азаров и Н. Браун. Какая весенняя тяга!
Вечером читал «Красный флот» за несколько дней: бои у Явы — побоище, разгром союзной эскадры; разноголосица голландцев, англичан и американцев.
Союзники, видимо, хотят сыграть так: устоит Россия, победит — мы подоспеем и сядем за стол делить; не устоит — хуже, но неплохо, — тоже сядем за стол и будем делиться с немцами и японцами.
Вера Инбер, поэт, 51 год, Ленинград:
9 апреля.
Тихая ночь, и тихое (во всех отношениях) начало дня.
Институт похож на улей, из которого вылетела половина пчел. В учебных комнатах нашей кафедры никого. Евфросинья хоронит мужа. И. Д., опираясь на палку и с трудом переступая больной ногой, ушел вниз. Тишина.
За окном простенький, сероватый денек. Все залито водой, все тает. И даже какая-то пичуга прыгает на ветке и вертит забубённой головушкой. Чирикает даже: это слышно в тишине, сквозь стекло. Снег лежит при последнем издыхании.
И. Д. хорошо сказал, что этой весной из живых Ленинграда одни только растения будут сыты по горло: столько воды.
Вчера, в сумерки, пошли с И. Д. в студенческое общежитие, где был сыпняк. И. Д. меня туда не пустил, пошел один. А я прогуливалась, поджидая его.
Я перешла Гренадерский мост и вернулась обратно. Вид города душераздирающ. Пустота улиц, развалины, зияющие дворы, полуразрушенные стены, повисшие в пустоте, пустыри, залитые водой. Одинокие фигуры. Неприбранная, текучая весна.
Вчера последним перед вскрытием Ладоги эшелоном уехала Леля с Ниной. Дина Осиповна умерла. [Вчера на вокзале, говорит Мариэтта, было такое ощущение, будто весь город спасается бегством перед вскрытием Ладоги.]
Как отвлеченно звучали слова «ладожский лед», когда в прошлом году, в начале мая, мы выходили из светлого, теплого, полного музыки театра, где реяла Уланова-Джульетта и ликовала Ба, лабина в «Дон Кихоте»!
Выходя из театра, хмельные от музыки, согретые теплой прелестью движений, мы зябко поджидали трамвай, кутались, становились спиной к ветру. Вокруг все повторяли: «Ладожский лед идет. Оттого и холодно». И в воображении вставал какой-то нарядный, балетный лед, весь в серебре и блестках. Он плыл, качаясь, уносясь в синие волны. А теперь…
Днем. Я, кажется, послезавтра утром лечу в Москву. Дел, дел!.. [Я ведь теперь ленинградский писатель. И так хочется писать поэму]
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, Ленинград:
9 апреля. 292[-й] день войны. Четверг. Тороплюсь жить. Проснулся сегодня рано утром, и заработала мысль. Надо сделать это, кончить то, успеть в несколько месяцев хоть частично выполнить [то], на что и трех лет было бы мало! И записать многое хочется. О женщине, простой жене-друге, хотелось бы писать гимны, поэмы. О моей М. Ф., о женах, боровшихся и спасавших, но все же в большинстве потерявших своих мужей — астронома Берга, археографа Чаева и многих других, вплоть до этой простой женщины, которая мне рассказывала о последних часах своего мужа — центрархивского вахтера Блохина. Будущий поэт, которому, быть может, попадутся на глаза эти мои исписанные листки, вдохновится и напишет такой гимн или поэму жене, беззаветно и самоотверженно переносящей все тяготы и отстаивающей всеми своими силами своих мужей... Тем, что я покуда жив, всецело обязан М. Ф. Какая она у меня, без всяких красных слов, самоотверженная труженица и скромная героиня.
Узнал, что хранитель Менделеевского кабинета в университете проф. Фридман умер. Принимаю все меры через проф. Кравеца об охранении менделеевских рукописей.
В квартире, где живет Цветникова, население состояло из 11 семейств и 35 человек. Теперь осталось 7. Остальные или умерли, или эвакуировались. Налет стервятников в пасхальную ночь, по официальным сведениям, закончился с таким результатом. Большинство самолетов было рассеяно на подступах к Ленинграду. В город удалось прорваться лишь самолетам-одиночкам. Наша зенитная артиллерия сбила 13 бомбардировщиков, истребителями сбито 5; всего 18. Кроме того, 13 подбитых вражеских бомбардировщиков спланировали на территорию, занятую немцами. Наши потери — 1 самолет. Бомбы были сброшены стервятниками на жилые кварталы. Имеются жертвы.
То, что пятый день не появляются над городом немецкие стервятники, весьма подозрительно и напрягает, независимо от разума и воли, нервную систему. Как только подсохнут аэродромы и накопятся в нужном количестве бомбы, мы опять будем переживать тяжелые напряженные часы. Я уже тысячу раз писал: не страшна смерть, страшно быть изуродованным, смятым в лепешку и не умереть!..
Трудно узнать, что больше всего пострадало в последний налет в городе. Но разрушения весьма значительны.
В Москве состоялся второй Всеславянский митинг.
«Славяне — боевой отряд великой армии свободолюбивого человечества...»
«Час решающих битв наступил».
«Все силы на разгром кровавого Гитлера, заклятого врага славянства!»
«Славяне! На священную войну!»
К сожалению, один славянский народ — болгарский — может быть вовлечен своими правителями в войну против своих братьев-славян, и прежде всего — русских. В Болгарии царь Борис и его правительство, я уже упоминал об этом, организуют в своей стране выступление на стороне Гитлера как борьбу против большевизма.
Весна в полном разгаре... Очень много воды. Там, где разливаются реки, половодье нынче будет богатое.
Весна 1942 года. Была ли такая весна в истории человечества, в истории России? Решиться должна через несколько дней судьба многих миллионов людей и народов!
«Победа будет за нами!» — так сказал товарищ Сталин. Звучит по радио:
И рокочут трубы золотые,
и плывут знамена боевые,
и бойцы идут за ними следом
к новой славе, к боевым победам.
Говорит отчизна их устами:
«Сталин с нами — и победа с нами!..»
ТАСС приводит перевод одного немецкого стихотворения, напечатанного в газете «Берлинер Берзенцейтунг»; автор германский, лейтенант Шуман: «Во Франции мы пели, в России онемели. Перед нами безмолвно шагал ужас. Он часто оглядывался назад. Свинцовое бесчувственное небо, в котором больше не скрывалось никаких чудес, мрачно и грозно нависло над нами чудовищным гробом... Чутко, насторожившись, вслушиваясь в зловещий шум ночи, мы стояли на сторожевом посту, покинутые богом. Безжалостная пустота вгрызлась в наши сердца, давила нас со всех сторон, мы знали только одно — человек одинок».
Не совсем понимаю, как германская цензура могла пропустить такое не «бравурное» стихотворение, да еще лейтенанта!.. Но одно можно сделать заключение, что недаром немцы выдумывают «фронт духа». Партизаны в тылу германских войск не дают им покоя, особенно по ночам, изматывают нервы супостатов. Вот лейтенант Шуман и затосковал малость.
...
Ольга Берггольц, поэт, 31 год, Москва (в командировке):
9 апреля. Вчера получила письмо от Юрки от 3/IV, полное любви и преданности. 3/IV он был жив. Оказывается, я написала-таки в одном из писем — «люблю». Сама не помню, что писала. Ну, и хорошо, что написала, — он пишет, что счастлив, и, м. б., верно — счастлив. Почему же не обрадовать человека, если сам так несчастен. Я несчастлива в полном, абсолютном значении этого слова. Сегодня все время приступами — видение Коли во второе мое посещение госпиталя на Песочной: его опухшие руки в язвах и ранках, как он озабоченно подставлял их сестре, чтоб она перевязала их, и озабоченно бормотал, все время бормотал, мешая мне кормить его, расплескивая драгоценную пищу. И я пришла в отчаяние, в ярость и укусила его за больную, опухшую руку. О, сука, сука! Он был неузнаваемо страшен, — еще в первый день, в день безумия, он был красив, и тут — вдруг не он, хуже, чем во сне.
Мне нельзя жить. Это все равно не жизнь. Я оправдываю свое существование только тем, что слишком уж широк выбор гибели. Я, наверное, недолго просуществую, — все как-то, помимо меня, логически идет к этому, сокращается и сокращается жизнь, сжимается, как шагреневая кожа, — и вот человеку остается только одно — умереть; и если человек видит и знает, что она сокращается, — это ужас, этот человек несчастен.
В душе у меня сократилось очень и очень многое, она ссыхается. Я погружаюсь в себя, становлюсь равнодушной к людям или воспринимаю их только через себя — вот как сегодня такого же несчастного, как я, Юльку Эшмана. Он потерял жену, отца, — теперь, видимо, мать и брата.
— Как ты живешь, — спросила я его.
— А я не живу, — ответил он. — Если живу, то только дочкой.
Мы сидели с ним в троллейбусе, плечом к плечу, и говорили — он о жене, я о Кольке. Оба чувствовали себя глубоко виноватыми перед ними, и я на мгновение ощутила всем существом, что у нас совершенно одно горе.
— Как ты думаешь, изменится ли что-нибудь после войны, — спросила я его.
— Месяца два-три назад думал, что изменится, а теперь, приехав в Москву, вижу, что нет…
Вот и у меня такое же чувство! Оно появилось после того, как я убедилась, что правды о Ленинграде говорить нельзя (ценою наших смертей — и то не можем добиться мы правды!) хххххххххх после телеграммы Жданова о запрещении делать индив. посылки в Ленинград, после разговора с Поликарповым — и т. д. и т. д. «ОНИ» делают с нами что хотят.
Мы были слугами весел, но владыками морей…
Мы, владыки морей, — слуги весел!
Была сегодня у секретаря парторганизации НКВД, — мордастый такой «деятель тыла». «Беседовали…» (не моту без судороги ненависти говорить о них!). Взял мое заявление, обещал сегодня ночью доложить наркому. Неужели что-нибудь сделают? Что-то плохо верится.
Ох, скорее бы в Ленинград, скорее бы!
Васька Ардаматский говорил, будто Жильцов (пол. ПВО Л-да) говорил, что бомбы упали гл. обр. на Парголово и центр не пострадал, — значит, Юрка жив? Он все же хороший, и его любовь греет меня.
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, военный корреспондент центральных газет, Ленинград:
9 апреля.
8 апреля пропустил — очень устал вчера.
Пишу, пишу... Пишу о Ленинграде и думаю — пусть это останется.
На противохимических занятиях сообщили, что немцы готовят химическое нападение и подвозят к Ленинградскому фронту отравляющие вещества...
Сдал дикторский текст для фильма... Надо авралом просмотреть еще сборник стихов и др.
...Прочел в «Правде» от 6 апреля тексты речей на Втором всеславянском митинге... Думается, что Второй всеславянский митинг и комментарии к нему в печати — весьма значительный факт.
Весь день редактировал большой сборник «Балтийцы на защите Ленинграда». Я думаю, что сборник крепкий. Намеренно даю материалы с излишком (784 страницы 22 писателей Балтики). В Москве, я думаю, отожмут лишние очерки и рассказы. Книга основательная. Есть ли такие в армии? Работал очень напряженно и очень устал. Работа шла до позднего вечера. Просмотрел и сборник стихов. Есть острые, страстные стихи Дудина — красноармейца с Ханко... У наших поэтов много головного, «традиционного»...
Завтра в Москву летит В. Инбер. Хотят лететь на совещание поэтов Вс. Азаров и Н. Браун. Какая весенняя тяга!
Вечером читал «Красный флот» за несколько дней: бои у Явы — побоище, разгром союзной эскадры; разноголосица голландцев, англичан и американцев.
Союзники, видимо, хотят сыграть так: устоит Россия, победит — мы подоспеем и сядем за стол делить; не устоит — хуже, но неплохо, — тоже сядем за стол и будем делиться с немцами и японцами.
Вера Инбер, поэт, 51 год, Ленинград:
9 апреля.
Тихая ночь, и тихое (во всех отношениях) начало дня.
Институт похож на улей, из которого вылетела половина пчел. В учебных комнатах нашей кафедры никого. Евфросинья хоронит мужа. И. Д., опираясь на палку и с трудом переступая больной ногой, ушел вниз. Тишина.
За окном простенький, сероватый денек. Все залито водой, все тает. И даже какая-то пичуга прыгает на ветке и вертит забубённой головушкой. Чирикает даже: это слышно в тишине, сквозь стекло. Снег лежит при последнем издыхании.
И. Д. хорошо сказал, что этой весной из живых Ленинграда одни только растения будут сыты по горло: столько воды.
Вчера, в сумерки, пошли с И. Д. в студенческое общежитие, где был сыпняк. И. Д. меня туда не пустил, пошел один. А я прогуливалась, поджидая его.
Я перешла Гренадерский мост и вернулась обратно. Вид города душераздирающ. Пустота улиц, развалины, зияющие дворы, полуразрушенные стены, повисшие в пустоте, пустыри, залитые водой. Одинокие фигуры. Неприбранная, текучая весна.
Вчера последним перед вскрытием Ладоги эшелоном уехала Леля с Ниной. Дина Осиповна умерла. [Вчера на вокзале, говорит Мариэтта, было такое ощущение, будто весь город спасается бегством перед вскрытием Ладоги.]
Как отвлеченно звучали слова «ладожский лед», когда в прошлом году, в начале мая, мы выходили из светлого, теплого, полного музыки театра, где реяла Уланова-Джульетта и ликовала Ба, лабина в «Дон Кихоте»!
Выходя из театра, хмельные от музыки, согретые теплой прелестью движений, мы зябко поджидали трамвай, кутались, становились спиной к ветру. Вокруг все повторяли: «Ладожский лед идет. Оттого и холодно». И в воображении вставал какой-то нарядный, балетный лед, весь в серебре и блестках. Он плыл, качаясь, уносясь в синие волны. А теперь…
Днем. Я, кажется, послезавтра утром лечу в Москву. Дел, дел!.. [Я ведь теперь ленинградский писатель. И так хочется писать поэму]
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, Ленинград:
9 апреля. 292[-й] день войны. Четверг. Тороплюсь жить. Проснулся сегодня рано утром, и заработала мысль. Надо сделать это, кончить то, успеть в несколько месяцев хоть частично выполнить [то], на что и трех лет было бы мало! И записать многое хочется. О женщине, простой жене-друге, хотелось бы писать гимны, поэмы. О моей М. Ф., о женах, боровшихся и спасавших, но все же в большинстве потерявших своих мужей — астронома Берга, археографа Чаева и многих других, вплоть до этой простой женщины, которая мне рассказывала о последних часах своего мужа — центрархивского вахтера Блохина. Будущий поэт, которому, быть может, попадутся на глаза эти мои исписанные листки, вдохновится и напишет такой гимн или поэму жене, беззаветно и самоотверженно переносящей все тяготы и отстаивающей всеми своими силами своих мужей... Тем, что я покуда жив, всецело обязан М. Ф. Какая она у меня, без всяких красных слов, самоотверженная труженица и скромная героиня.
Узнал, что хранитель Менделеевского кабинета в университете проф. Фридман умер. Принимаю все меры через проф. Кравеца об охранении менделеевских рукописей.
В квартире, где живет Цветникова, население состояло из 11 семейств и 35 человек. Теперь осталось 7. Остальные или умерли, или эвакуировались. Налет стервятников в пасхальную ночь, по официальным сведениям, закончился с таким результатом. Большинство самолетов было рассеяно на подступах к Ленинграду. В город удалось прорваться лишь самолетам-одиночкам. Наша зенитная артиллерия сбила 13 бомбардировщиков, истребителями сбито 5; всего 18. Кроме того, 13 подбитых вражеских бомбардировщиков спланировали на территорию, занятую немцами. Наши потери — 1 самолет. Бомбы были сброшены стервятниками на жилые кварталы. Имеются жертвы.
То, что пятый день не появляются над городом немецкие стервятники, весьма подозрительно и напрягает, независимо от разума и воли, нервную систему. Как только подсохнут аэродромы и накопятся в нужном количестве бомбы, мы опять будем переживать тяжелые напряженные часы. Я уже тысячу раз писал: не страшна смерть, страшно быть изуродованным, смятым в лепешку и не умереть!..
Трудно узнать, что больше всего пострадало в последний налет в городе. Но разрушения весьма значительны.
В Москве состоялся второй Всеславянский митинг.
«Славяне — боевой отряд великой армии свободолюбивого человечества...»
«Час решающих битв наступил».
«Все силы на разгром кровавого Гитлера, заклятого врага славянства!»
«Славяне! На священную войну!»
К сожалению, один славянский народ — болгарский — может быть вовлечен своими правителями в войну против своих братьев-славян, и прежде всего — русских. В Болгарии царь Борис и его правительство, я уже упоминал об этом, организуют в своей стране выступление на стороне Гитлера как борьбу против большевизма.
Весна в полном разгаре... Очень много воды. Там, где разливаются реки, половодье нынче будет богатое.
Весна 1942 года. Была ли такая весна в истории человечества, в истории России? Решиться должна через несколько дней судьба многих миллионов людей и народов!
«Победа будет за нами!» — так сказал товарищ Сталин. Звучит по радио:
И рокочут трубы золотые,
и плывут знамена боевые,
и бойцы идут за ними следом
к новой славе, к боевым победам.
Говорит отчизна их устами:
«Сталин с нами — и победа с нами!..»
ТАСС приводит перевод одного немецкого стихотворения, напечатанного в газете «Берлинер Берзенцейтунг»; автор германский, лейтенант Шуман: «Во Франции мы пели, в России онемели. Перед нами безмолвно шагал ужас. Он часто оглядывался назад. Свинцовое бесчувственное небо, в котором больше не скрывалось никаких чудес, мрачно и грозно нависло над нами чудовищным гробом... Чутко, насторожившись, вслушиваясь в зловещий шум ночи, мы стояли на сторожевом посту, покинутые богом. Безжалостная пустота вгрызлась в наши сердца, давила нас со всех сторон, мы знали только одно — человек одинок».
Не совсем понимаю, как германская цензура могла пропустить такое не «бравурное» стихотворение, да еще лейтенанта!.. Но одно можно сделать заключение, что недаром немцы выдумывают «фронт духа». Партизаны в тылу германских войск не дают им покоя, особенно по ночам, изматывают нервы супостатов. Вот лейтенант Шуман и затосковал малость.
...
Ольга Берггольц, поэт, 31 год, Москва (в командировке):
9 апреля. Вчера получила письмо от Юрки от 3/IV, полное любви и преданности. 3/IV он был жив. Оказывается, я написала-таки в одном из писем — «люблю». Сама не помню, что писала. Ну, и хорошо, что написала, — он пишет, что счастлив, и, м. б., верно — счастлив. Почему же не обрадовать человека, если сам так несчастен. Я несчастлива в полном, абсолютном значении этого слова. Сегодня все время приступами — видение Коли во второе мое посещение госпиталя на Песочной: его опухшие руки в язвах и ранках, как он озабоченно подставлял их сестре, чтоб она перевязала их, и озабоченно бормотал, все время бормотал, мешая мне кормить его, расплескивая драгоценную пищу. И я пришла в отчаяние, в ярость и укусила его за больную, опухшую руку. О, сука, сука! Он был неузнаваемо страшен, — еще в первый день, в день безумия, он был красив, и тут — вдруг не он, хуже, чем во сне.
Мне нельзя жить. Это все равно не жизнь. Я оправдываю свое существование только тем, что слишком уж широк выбор гибели. Я, наверное, недолго просуществую, — все как-то, помимо меня, логически идет к этому, сокращается и сокращается жизнь, сжимается, как шагреневая кожа, — и вот человеку остается только одно — умереть; и если человек видит и знает, что она сокращается, — это ужас, этот человек несчастен.
В душе у меня сократилось очень и очень многое, она ссыхается. Я погружаюсь в себя, становлюсь равнодушной к людям или воспринимаю их только через себя — вот как сегодня такого же несчастного, как я, Юльку Эшмана. Он потерял жену, отца, — теперь, видимо, мать и брата.
— Как ты живешь, — спросила я его.
— А я не живу, — ответил он. — Если живу, то только дочкой.
Мы сидели с ним в троллейбусе, плечом к плечу, и говорили — он о жене, я о Кольке. Оба чувствовали себя глубоко виноватыми перед ними, и я на мгновение ощутила всем существом, что у нас совершенно одно горе.
— Как ты думаешь, изменится ли что-нибудь после войны, — спросила я его.
— Месяца два-три назад думал, что изменится, а теперь, приехав в Москву, вижу, что нет…
Вот и у меня такое же чувство! Оно появилось после того, как я убедилась, что правды о Ленинграде говорить нельзя (ценою наших смертей — и то не можем добиться мы правды!) хххххххххх после телеграммы Жданова о запрещении делать индив. посылки в Ленинград, после разговора с Поликарповым — и т. д. и т. д. «ОНИ» делают с нами что хотят.
Мы были слугами весел, но владыками морей…
Мы, владыки морей, — слуги весел!
Была сегодня у секретаря парторганизации НКВД, — мордастый такой «деятель тыла». «Беседовали…» (не моту без судороги ненависти говорить о них!). Взял мое заявление, обещал сегодня ночью доложить наркому. Неужели что-нибудь сделают? Что-то плохо верится.
Ох, скорее бы в Ленинград, скорее бы!
Васька Ардаматский говорил, будто Жильцов (пол. ПВО Л-да) говорил, что бомбы упали гл. обр. на Парголово и центр не пострадал, — значит, Юрка жив? Он все же хороший, и его любовь греет меня.