в дневниках Всеволод Вишневский , писатель, 41 год, военный корреспондент центральных газет, Ленинград: 11 апреля. Серая муть, тихо... С утра немного отдыхаю. Был Н. Чуковский, который заканчивает книгу об авиации — «Ленинградское небо». Говорит со своей неизменной мягкой, извиняющейся улыбкой. Очень обрадовался, взволновался, задвигался, когда я сообщил ему о его переводе на авиасоединение. Он хочет быть в интересной части. Спекулятивные цены: пачка папирос — 150 граммов хлеба (было 200 граммов); 100 граммов хлеба — 60 рублей. Цены опять пошли вверх, так как с прекращением доставки по Ледовой дороге (весной) опасаются уменьшения пайков. Напрасно! (Официальных рынков нет. Меняют и торгуют из-под полы.) Крон получил письмо от детской писательницы А. Бруштейн из Кузбасса. Бодрая, активная женщина. Пишет пьесы, выступает, агитирует... (В письмо была вложена половинка луковицы и просьба к цензору «не изымать этот материнский подарок фронтовикам»)... Просится на фронт... У Финляндского вокзала скопище эвакуируемых. На дорогу дают хлеб, масло и другие продукты. Люди их тут же съедают. Нет достаточного количества кипятильников. Грязновато. Люди тянутся к «тому берегу». Они бледные, изнуренные... А жизнь идет... Портной штаба шьет новые костюмы командному составу. Ведь днем нет тока для утюжки, и портной шьет, что-то обметывает, а вечером ходит среди парадных манекенов, снимает кителя, тужурки, утюжит и чистит их. Впереди Первое мая... Несколько прояснилось. Светлый вечер... Луна... Беседовал с Кроном об его пьесе, о письме из МХАТа. Легковесное письмо с легковесными вариантами переделки пьесы «в связи с войной». Перешли на воспоминания о Москве, о театрах, о друзьях и знакомых... Всеволод Азаров прочел письмо-дневник о литературном движении на Балтике. Есть ряд хороших лирических мест, но критиковали в целом крепко. Нужно давать глубже, смелее, вскрывать противоречия и суть процесса... Будет недели две дорабатывать. Есть много чистых, хороших мест, растрогавших нас до глубины души, но странно видеть себя самого в некоторой исторической ретроспекции. Георгий Князев , историк-архивист, 55 лет, Ленинград: 11 - 12 апреля. 294[-й] и 295[-й] дни войны. Суббота и воскресенье. Ровно неделя, как стервятники не появлялись над городом. По-видимому, все аэродромы покрыты талой водой. Затишье, страшное и гнетущее. Перед бурями. Вторая половина апреля и май будут очень тяжелыми для ленинградцев. Сегодня один стервятник — разведчик, — когда я ехал со службы, где-то мелькнул высоко-высоко в облаках, и по нему началась стрельба из зениток. Поднялся еще выше и скрылся! Значит, часы испытаний приближаются. На улице, точнее, на набережной, и особенно у Николаевского моста, большое пешеходное оживление. Пути и переходы по льду через Неву прекратились. Потоки транзитных пешеходов направляются по моему островку малого радиуса. Вместо саночек теперь катят с поклажей детские колясочки. Совсем не вижу покойников — их уж никак не уложишь на миниатюрные колясочки! По-видимому, нашли какой-нибудь другой способ транспорта. Все берега окаймлены черным (грязным) талым снегом, который стекает в Неву. Усилились желудочно-кишечные заболевания. Заболел акад. И. Ю. Крачковский; на службе больна И. С. Лосева. Это на моем малом радиусе. Карпинские перестали метаться по лестнице, и, кажется, все лежат, кроме студентки. У акад. И. Ю. Крачковского умерла давно болевшая его сестра, из-за которой он, собственно, и остался в Ленинграде. Из газет и по радио. В воинских частях выпускаются рукописные окопные журналы: «За Ленинград» и «Навесным огнем». В них помещаются статьи, очерки, стихи и рисунки бойцов и командиров Красной Армии. Особой популярностью пользуется «Навесным огнем» со своими сатирическими очерками, стихами и рисунками. Тираж журналов 4—5 экземпляров. В некоторых домохозяйствах Свердловского района выпущены боевые листки и бюллетени «Поход за чистоту». Как я жалею, что не имею возможности собирать эти летучие издания для истории моего времени! Кто их собирает теперь? Ведь Публичная и Академическая библиотеки закрыты, Музей города тоже. Во мне говорит страсть архивиста. Собирать, собирать документы для истории моего времени. Но мой Архив — академический, архив науки. А сколько документов величайшей ценности, отражающих историю героической защиты Ленинграда, требовали бы своевременного охранения. Надеюсь, их кто-нибудь охраняет. К сожалению, мои помощники в Архиве ослабели или, как Л. Б. Модзалевский, больны. Возможно, что и в других архивах так же. Вот выдержки из вахтенных журналов о боевых действиях «Стойкого» и других кораблей Балтийского флота в пересказе: «Шли во мгле, едва не натыкались на соседние корабли. Люди не покидали постов по 24 часа. Лед стягивал реки... Только за один час в непосредственной близости от „Стойкого” прошло 15 плавающих мин... Когда возвращались, тяжелый лед торосами вставал на пути. Широким фронтом с берега финны открыли огонь по нашим кораблям; вице-адмирал Дрозд дал короткий приказ — подавить вражеские батареи. Работа артиллеристов была безукоризненной — батареи замолчали...» Поручение было выполнено — Ленинграду доставлено подкрепление и живой силой, и вооружением. На кораблях творятся поистине великие подвиги, и о них должны знать потомки. Об этих подвигах могут рассказать или сухие официальные документы, или письма и записки современников. Все, все дорого для истории нашего времени, небывалого по своей грандиозности и грядущим результатам в мире! Дорог каждый газетный лист, плакат, объявление, листовка! Особенно я жалею, что мало зарисовок и почти совсем нет фотографий. Репродукции в газетах очень плохие и случайные, к сожалению. Не хватает дня. Работаю с большим нервным подъемом. Все хочется успеть сделать, закончить. Упиваюсь в перерывы вечными образами и мыслями. Некоторые из них, позволяю себе эту дерзость, [хочу] понять, прочесть по-своему. Ведь давно сказано: каждый вычитывает в книге самого себя. Вот я и «вычитываю себя». Вчера и сегодня, вперемежку с историей Академии наук, читал Уитмена в переводе Корнея Чуковского, и некоторые вещи читал по-своему. Вот, например: Если я умру, и мою вы опишите жизнь? Будто кто-нибудь знает, в чем моя жизнь была? Нет, я и сам ничего не знаю о моей настоящей жизни: несколько темных следов, разбросанные знаки, намеки... Вот так и мне самому хотелось бы написать! Вечные образы и мысли рядом с сегодняшними фактами, которые я регистрирую как честный летописец, особенно интересны и порою выигрывают в контрастности, ибо главная моя тема обнимает и то и другое: «по культурным вехам и кровавым провалам». Ольга Берггольц , поэт, 31 год, в Москве в командировке: 11 апреля. Самое скверное, что, может быть, не улечу в Ленинград еще очень долго, — это может быть и 10, и 15 дней. Надо было, плюнув на все и на всех, рваться в Ленинград в самом начале апреля, вот тогда, когда отправляла груз. Сейчас — говорят в Аэрофлоте — развезло аэродромы, и недели полторы может не быть самолетов. А мне кажется, что это врут, что это просто сговорились люди, опекающие меня, от Муськи до самодура Ставского, которые считают, что я «делаю глупость», стремясь в Ленинград, считают себя вправе заботиться обо мне, навязывать мне свою опеку и тягостную заботу о моем здоровье. О, как я одинока без Коли, — он один, при всей трепетной его любви и обмирании за меня, не давил на меня, не отягощал меня своею любовью и заботой. Я очень, очень люблю Муську, и мне страшно оставлять ее, маленькую, одну, но у меня же есть — пусть ошметки какие-то СВОЕЙ жизни. Я хочу в Ленинград, хочу приняться за какое-то дело, хочу к Юрке, ждущему и жаждущему меня. Мне день ото дня невыносимей в Москве. Да и стыдно, — агитировать за ленинградский героизм в то время, когда там Юрка и Яшка работают по 18–20 часов в сутки, а я тут разоряюсь насчет Ленинграда, да мне еще всё корнают и выхолащивают, как хотя бы очерк о Шостаковиче. Была на заводе № 34, в трех цехах читала и говорила о Ленинграде, — рабочие очень хорошо слушали, этот день доставил какую-то хорошую отраду. Они написали письмо в Ленинград. Сегодня был вечер в клубе НКВД. Читала «Февральский дневник» — очень хлопали, так что пришлось еще прочитать «Письмо на Каму», — тоже хорошо приняли. Что ж, среди них тоже, наверное, есть люди, — а в общем, какие они хамы, какими «хозяевами жизни» держатся, — просто противно. Но к этому надо относиться спокойнее. Секретарь парткома сказал на мой звонок об отце, что передал мои заявления секретарю наркома и что они «решили действовать через Кубаткина, т. е. через Ленинград». Ну, это для того, чтоб отделаться, — и только. А от отца с 3/IV нет известий — жив ли? Просто не знаю, как доживу эти дни в Москве, — такое чувство, что просто никогда уже не увижу Л-да, Юрки, — что-нибудь опять стрясется. Скорее бы шло время. Попробовать, что ли, писать свои стихи? Из стихов для Ц. О. о себе что-то ничего не выходит…