13 апреля 1942-го. Из дневника
Георгия Князева (историк-архивист, 55 лет, Ленинград):
296[-й] день войны. Понедельник. Кто-то сказал: «Слишком широк, не мешало бы его сузить...» Всю эту зиму я живу лишь настоящим мгновеньем, но в то же время живу в прошлых веках, тысячелетиях, создавая хронологическую канву для истории культуры: «по культурным вехам и кровавым провалам». Какая необъятная широта в возможностях человека: взлеты, падения; гении, подобные космическим звездам первой величины, и изверги, негодяи, чьи имена знает история, и миллиарды тех, безвестных, никому неведомых, которых никто никогда не может вспомнить, потому что ничего не знает о них, но которые жили и умирали, которые, в сущности, и есть человечество. У каждого свое сердце, свой мозг, своя жизнь, свой мир, свой микрокосмос... Широта необъятная, но диалектическая. Один конец есть, значит, должен быть и другой. А что начало, а что конец, в точном смысле этого слова, поди разбирайся!.. Очень много противоречий в человеке. На одном конце плюс, на другом... Что на другом, ноль или минус? Если минус, то плюс и минус дают в результате тот же ноль! Не может быть... А миллиарды безвестных, никому неведомых, живших и умерших, т. е. выстрадавших свою смерть... Разве это не нули? А сумма нулей, ведь тот же нуль!..
И остаются в моей истории культуры единицы «гениев», особенных людей, слишком, слишком порой широких. И как к ним подойти, где мера вещей — где истинный гений, где гений-изверг, подлец, где гений светлый и яркий, как огонь разума, и где дымящий и одуряющий, как пламя из кратера, — гений полубезумен, заражающий и всех других около себя смрадом скептицизма, суеверия, «дыма» разума? Оглядываясь назад, я теряюсь. Человек стал человеком недавно, но не изжил в себе и страшного хищника, хитрого, похотливого, жестокого зверя... И, озираясь кругом себя, теперь я вижу то же страшное противоречие, диалектику, сразу вижу оба конца.
Вот жизнь, как она есть; вот люди, как они есть... И жутко, жутко делается. Что они сделали с дарованной для их жизни землей, во что они превратили ее!.. Кровь, слезы, пожарища, насилия, виселицы, расстрелы, грабежи и страдания, страдания во всем мире! И сделали это те люди, которые имели среди себя и Христа, и Сократа, и Блаженного Августина, и Конфуция, и Лао-Тая, и Будду, и Толстого!.. Но, может быть, эти люди, гении, — «выродки» или «выскочившие за пределы человеческого ряда»? И вообще, по ним ли нужно равняться? Не ошибка ли они природы? Может быть, люди — полузвери, такими и остаться должны. И быть нулями. Плодиться и множиться.., и покорно умирать, как мириады других существ, порожденных природой? Есть люди, которые ни во что не верят, ничему не радуются слишком, ни над чем особенно не задумываются. Гоголь называл их «существователями». Может быть, они и есть «соль земли»... И зачем тогда заниматься историей культуры, то есть [изучать], как человек переделывал, обрабатывал все кругом себя и себя самого? Страшные мысли! И еще, может быть, страшнее то, что они не новые. Ведь все ново, что хорошо забыто! Но все-таки страшно: + — 0.
Не может быть! Не может быть, что мой разум — ошибка, заблуждение осознавшей себя природы. Нет, разум — светлый, все освещающий огонь. И он, разум, создает мерило ценностей, чтобы отличить доброе от злого, хорошее от дурного, как наш глаз различает цвета, как ухо — звуки, как нос — запахи, как рот — вкус... Мы знаем, что горько, что дурно пахнет, что гниет. И война, насилие, убийство других не «вечные категории», а еще не изжитая отрыжка зверя в человеке. Далекое будущее человечества не будет знать войны...
И не изверги — аттилы, наполеоны, гитлеры — истинные гении человечества, а те мечтатели, нежные цветы человечества, и строгие крепкие строители нового будущего человечества, как Ленин и Сталин.
Оглядываюсь назад, скольжу мысленно по культурным вехам и кровавым провалам в веках и вижу одно — борьбу людей за существование, за свой очаг, за свою жизнь и жизнь близких. А потом только, или в связи с этим, — борьбу идей, желание разумно или безумно устроить не только свою жизнь, но и жизнь других — государство, религия, культура. Все прошлое (как и настоящее) — сплошное противоречие! Особенно противоречивы гении — цветы среди травы человечества. И все они, под знаком вечности, лишь ступени куда-то, а куда — часто неведомо, иногда невероятно, в иных случаях безумно или, если угодно, заумно — как христианство. Это все тупики человечества. И только один путь, диалектический, более противоречивый и трудный, чем все остальные, открывается перед человечеством, единственно возможный в данных исторических условиях, это путь, указанный Лениным и указываемый Сталиным.
Чем бы я жил и жив сейчас? В каком бы тупике погибал бы, если бы не было передо мною открытого, но извилистого пути, пути к новому человечеству? Сам бы я его не нашел. Среди тысяч тысячей путей и тропинок, где же найти тот путь, по которому, и единственному, можно выйти на простор. Правда, выйду не я, я не успею, выйдет человечество. Когда, в какие сроки? Тоже неведомо. Но выйдет, выберется из своих тупиков бесчисленных: религиозных, философских, социальных, государственных, национальных, и самого страшного тупика — национал-социализма (тож гитлеризма, фашизма и т. д.). Этим открывающимся путем в будущее только и живу. Иначе нет, кажется, никаких сил пережить все, что выпало и падает на нашу долю.
Но я никогда не мог бы войти в партию. Всю жизнь я не принадлежал ни церкви, ни какой-либо корпорации, ни какой-либо философской школе, ни тем более партии. «Шор» никогда не было на моих глазах. Это не значит, что я не заблуждался, был одинок, как «гений». Нет, я слишком много ошибался, спотыкался, но никогда не ходил связанный по рукам или ногам какой-нибудь догмой. В партии, как тысячу лет назад в монашеском ордене, я должен утратить свое «я». А этого я не хочу и не могу сделать. Для этого я слишком «испорчен» всеми мечтами своими и тем, что я впитал в себя от других. [Не хочу терять] свободной мысли. Пусть слово, тактически, в силу исторических условий, будет не всегда свободно, мысль не должна ничем сковываться, мысль свободна... Потому мне дорого всякое проявление мысли. Но реальный путь к действию мне укажет партия. Это тактика, это реальность, это маяк на пути. Вот почему я честно и заявлял иногда, что я беспартийный большевик. Партия, Ленин, Сталин спасают меня из провалов, из страшных противоречий, осмысливают, объясняют события в прошлом, настоящем и будущем. Предо мною история — не хаос, а процесс медленный, но неуклонный к устройству на земле истинно человеческого общества. Этим и живу среди окружающих меня страшных противоречий.
Получили на службе от А. А. Травиной, этой «сердцеобильной», доброй, честной женщины, о которой я недавно писал здесь на этих страницах, письмо из тюрьмы. Просит прислать постельное белье и не оставить ее девочку. Значит, слухи об ее аресте были правильны. И как все это могло случиться. Героиня, защитница Ленинграда в пассивной обороне, общественница, сердечно относившаяся ко всем ее окружающим, недалекая по уму, но не глупая; не широкая, но и не тупая, не «баба»; как могло случиться, что она попала в тюрьму за «спекуляцию», как передавали раньше! Не выходит у меня из головы и щемит сердце это известие.
От эвакуировавшихся детей Орбели-Алексеевой получили телеграмму с просьбой сообщить о состоянии здоровья матери. Все три девочки в пути заболели и лежат в Вологде в госпитале.
На службе все еще не могу возобновить регулярную работу. Остались у меня одни ослабевшие женщины. Особенно удручает то, что партийные совсем отошли от работы.
Сестру акад. И. Ю. Крачковского зашили в синий холст, и комендант нашего дома на тележке отвез ее, вероятно, в морг для захоронения в общем порядке.
Вся наша жизнь из противоречий. Вот героиня в истинном смысле этого слова, ленинградская женщина, стоящая на страже обороны города в домовом хозяйстве, в госпиталях; жена, отстаивающая своего мужа... И она же — бранчливая, крикливая, злая в очередях, на общей кухне, в общежитии и даже дома. Больше того, например, Травина — и честная героиня Ленинграда, [женщина], и за какое-то бесчестное дело попавшая в тюрьму. Вот напротив нас по лестнице оставшаяся в живых после смерти отца (пулковского водопроводчика), матери, сводного брата девушка, проявившая пассивное геройство при посетивших их семью несчастиях, успела разграбить все вещи в квартире, в которой они поселились, эвакуировавшись из Пулкова. Теперь она в военной форме и, может быть, проявит себя где-нибудь каким-либо подвигом, а может быть, и окончательно свихнется.
296[-й] день войны. Понедельник. Кто-то сказал: «Слишком широк, не мешало бы его сузить...» Всю эту зиму я живу лишь настоящим мгновеньем, но в то же время живу в прошлых веках, тысячелетиях, создавая хронологическую канву для истории культуры: «по культурным вехам и кровавым провалам». Какая необъятная широта в возможностях человека: взлеты, падения; гении, подобные космическим звездам первой величины, и изверги, негодяи, чьи имена знает история, и миллиарды тех, безвестных, никому неведомых, которых никто никогда не может вспомнить, потому что ничего не знает о них, но которые жили и умирали, которые, в сущности, и есть человечество. У каждого свое сердце, свой мозг, своя жизнь, свой мир, свой микрокосмос... Широта необъятная, но диалектическая. Один конец есть, значит, должен быть и другой. А что начало, а что конец, в точном смысле этого слова, поди разбирайся!.. Очень много противоречий в человеке. На одном конце плюс, на другом... Что на другом, ноль или минус? Если минус, то плюс и минус дают в результате тот же ноль! Не может быть... А миллиарды безвестных, никому неведомых, живших и умерших, т. е. выстрадавших свою смерть... Разве это не нули? А сумма нулей, ведь тот же нуль!..
И остаются в моей истории культуры единицы «гениев», особенных людей, слишком, слишком порой широких. И как к ним подойти, где мера вещей — где истинный гений, где гений-изверг, подлец, где гений светлый и яркий, как огонь разума, и где дымящий и одуряющий, как пламя из кратера, — гений полубезумен, заражающий и всех других около себя смрадом скептицизма, суеверия, «дыма» разума? Оглядываясь назад, я теряюсь. Человек стал человеком недавно, но не изжил в себе и страшного хищника, хитрого, похотливого, жестокого зверя... И, озираясь кругом себя, теперь я вижу то же страшное противоречие, диалектику, сразу вижу оба конца.
Вот жизнь, как она есть; вот люди, как они есть... И жутко, жутко делается. Что они сделали с дарованной для их жизни землей, во что они превратили ее!.. Кровь, слезы, пожарища, насилия, виселицы, расстрелы, грабежи и страдания, страдания во всем мире! И сделали это те люди, которые имели среди себя и Христа, и Сократа, и Блаженного Августина, и Конфуция, и Лао-Тая, и Будду, и Толстого!.. Но, может быть, эти люди, гении, — «выродки» или «выскочившие за пределы человеческого ряда»? И вообще, по ним ли нужно равняться? Не ошибка ли они природы? Может быть, люди — полузвери, такими и остаться должны. И быть нулями. Плодиться и множиться.., и покорно умирать, как мириады других существ, порожденных природой? Есть люди, которые ни во что не верят, ничему не радуются слишком, ни над чем особенно не задумываются. Гоголь называл их «существователями». Может быть, они и есть «соль земли»... И зачем тогда заниматься историей культуры, то есть [изучать], как человек переделывал, обрабатывал все кругом себя и себя самого? Страшные мысли! И еще, может быть, страшнее то, что они не новые. Ведь все ново, что хорошо забыто! Но все-таки страшно: + — 0.
Не может быть! Не может быть, что мой разум — ошибка, заблуждение осознавшей себя природы. Нет, разум — светлый, все освещающий огонь. И он, разум, создает мерило ценностей, чтобы отличить доброе от злого, хорошее от дурного, как наш глаз различает цвета, как ухо — звуки, как нос — запахи, как рот — вкус... Мы знаем, что горько, что дурно пахнет, что гниет. И война, насилие, убийство других не «вечные категории», а еще не изжитая отрыжка зверя в человеке. Далекое будущее человечества не будет знать войны...
И не изверги — аттилы, наполеоны, гитлеры — истинные гении человечества, а те мечтатели, нежные цветы человечества, и строгие крепкие строители нового будущего человечества, как Ленин и Сталин.
Оглядываюсь назад, скольжу мысленно по культурным вехам и кровавым провалам в веках и вижу одно — борьбу людей за существование, за свой очаг, за свою жизнь и жизнь близких. А потом только, или в связи с этим, — борьбу идей, желание разумно или безумно устроить не только свою жизнь, но и жизнь других — государство, религия, культура. Все прошлое (как и настоящее) — сплошное противоречие! Особенно противоречивы гении — цветы среди травы человечества. И все они, под знаком вечности, лишь ступени куда-то, а куда — часто неведомо, иногда невероятно, в иных случаях безумно или, если угодно, заумно — как христианство. Это все тупики человечества. И только один путь, диалектический, более противоречивый и трудный, чем все остальные, открывается перед человечеством, единственно возможный в данных исторических условиях, это путь, указанный Лениным и указываемый Сталиным.
Чем бы я жил и жив сейчас? В каком бы тупике погибал бы, если бы не было передо мною открытого, но извилистого пути, пути к новому человечеству? Сам бы я его не нашел. Среди тысяч тысячей путей и тропинок, где же найти тот путь, по которому, и единственному, можно выйти на простор. Правда, выйду не я, я не успею, выйдет человечество. Когда, в какие сроки? Тоже неведомо. Но выйдет, выберется из своих тупиков бесчисленных: религиозных, философских, социальных, государственных, национальных, и самого страшного тупика — национал-социализма (тож гитлеризма, фашизма и т. д.). Этим открывающимся путем в будущее только и живу. Иначе нет, кажется, никаких сил пережить все, что выпало и падает на нашу долю.
Но я никогда не мог бы войти в партию. Всю жизнь я не принадлежал ни церкви, ни какой-либо корпорации, ни какой-либо философской школе, ни тем более партии. «Шор» никогда не было на моих глазах. Это не значит, что я не заблуждался, был одинок, как «гений». Нет, я слишком много ошибался, спотыкался, но никогда не ходил связанный по рукам или ногам какой-нибудь догмой. В партии, как тысячу лет назад в монашеском ордене, я должен утратить свое «я». А этого я не хочу и не могу сделать. Для этого я слишком «испорчен» всеми мечтами своими и тем, что я впитал в себя от других. [Не хочу терять] свободной мысли. Пусть слово, тактически, в силу исторических условий, будет не всегда свободно, мысль не должна ничем сковываться, мысль свободна... Потому мне дорого всякое проявление мысли. Но реальный путь к действию мне укажет партия. Это тактика, это реальность, это маяк на пути. Вот почему я честно и заявлял иногда, что я беспартийный большевик. Партия, Ленин, Сталин спасают меня из провалов, из страшных противоречий, осмысливают, объясняют события в прошлом, настоящем и будущем. Предо мною история — не хаос, а процесс медленный, но неуклонный к устройству на земле истинно человеческого общества. Этим и живу среди окружающих меня страшных противоречий.
Получили на службе от А. А. Травиной, этой «сердцеобильной», доброй, честной женщины, о которой я недавно писал здесь на этих страницах, письмо из тюрьмы. Просит прислать постельное белье и не оставить ее девочку. Значит, слухи об ее аресте были правильны. И как все это могло случиться. Героиня, защитница Ленинграда в пассивной обороне, общественница, сердечно относившаяся ко всем ее окружающим, недалекая по уму, но не глупая; не широкая, но и не тупая, не «баба»; как могло случиться, что она попала в тюрьму за «спекуляцию», как передавали раньше! Не выходит у меня из головы и щемит сердце это известие.
От эвакуировавшихся детей Орбели-Алексеевой получили телеграмму с просьбой сообщить о состоянии здоровья матери. Все три девочки в пути заболели и лежат в Вологде в госпитале.
На службе все еще не могу возобновить регулярную работу. Остались у меня одни ослабевшие женщины. Особенно удручает то, что партийные совсем отошли от работы.
Сестру акад. И. Ю. Крачковского зашили в синий холст, и комендант нашего дома на тележке отвез ее, вероятно, в морг для захоронения в общем порядке.
Вся наша жизнь из противоречий. Вот героиня в истинном смысле этого слова, ленинградская женщина, стоящая на страже обороны города в домовом хозяйстве, в госпиталях; жена, отстаивающая своего мужа... И она же — бранчливая, крикливая, злая в очередях, на общей кухне, в общежитии и даже дома. Больше того, например, Травина — и честная героиня Ленинграда, [женщина], и за какое-то бесчестное дело попавшая в тюрьму. Вот напротив нас по лестнице оставшаяся в живых после смерти отца (пулковского водопроводчика), матери, сводного брата девушка, проявившая пассивное геройство при посетивших их семью несчастиях, успела разграбить все вещи в квартире, в которой они поселились, эвакуировавшись из Пулкова. Теперь она в военной форме и, может быть, проявит себя где-нибудь каким-либо подвигом, а может быть, и окончательно свихнется.