21 апреля 1917-го
в дневниках
Алексей Ремизов, писатель, 39 лет, Петроград:
21.IV. Россия гибнет от того, что не держат слова. Сказал — сделай. Сколько обмана сколько путаницы. Опять слезы и раздражение.
Морис Палеолог, дипломат, 58 лет, посол Франции в России, Петроград
21 апреля (4 мая). Пятница. Сегодня утром, около десяти часов, Альбер Тома, по обыкновению, пришел в посольство; я ему тотчас сообщил свою вчерашнюю телеграмму.
Он разражается гневом. Ходит взад и вперед, осыпая меня язвительными словами и оскорблениями...
Но буря слишком сильна, чтобы продолжаться долго.
После некоторого молчания он дважды пересекает салон, скрестив руки, сдвинув брови, шевеля губами, как будто говоря про себя. Затем, спокойным тоном, с лицом, принявшим обычное выражение, спрашивает меня:
— В общем, в чем упрекаете вы мою политику?
— Я не испытываю, — говорю я, — никакой неловкости, отвечая вам. Вы — человек, воспитанный на социализме и революции; у вас, кроме того, очень тонкая чувствительность и ораторское воображение. А здесь вы попали в среду очень разгоряченную, волнующую, очень пьянящую. И вы захвачены окружающей обстановкой.
— Разве же вы не видите, что я все время держу себя в узде?
— Да, но есть минуты, когда вы не владеете собой. Так, в прошлый вечер, в Михайловском театре...
Наша беседа продолжается в таком тоне доверчиво и свободно; впрочем, каждый из нас остается при своем мнении.
В бурный вчерашний день правительство, несомненно, одержало верх над Советом. Мне подтверждают, что царскосельский гарнизон грозил двинуться на Петроград.
Пополудни манифестации снова начинаются.
В то время, как я около пяти часов пью чай у г-жи П., на Мойке, мы слышим большой шум со стороны Невского, затем треск выстрелов. У Казанского собора бой.
Возвращаясь в посольство, я встречаю вооруженные толпы, завывающие:
«Да здравствует Интернационал! Долой Милюкова! Долой войну».
Кровавые столкновения продолжаются вечером.
Но, как и вчера, Совет пугается. Он боится, что Ленин его превзойдет и заменит. Он боится также, как бы не двинулись царскосельские войска; он поэтому поспешно расклеивает призыв к спокойствию и порядку «чтобы спасти Революцию от угрожающего ей потрясения».
В полночь спокойствие восстановлено.
Александр Бенуа, художник, 47 лет, общественный деятель в революционном Петрограде:
21 апреля. Пятница. Мое рождение. Мне 47 лет. Прошу Господа Бога дать мне счастье в начавшемся годе — увидеть водворение мира, лично же для себя и для своих прошу дать силу остаться верными себе и при этом сохранить здоровье, любовь и некоторый достаток.
Утром писал. Что-то начинают сбиваться формы панно. Беспокоит величина ноги у Бахуса. Начал статью для «Новой жизни» «Недоразумения в художественном мире», но выходит она у меня слишком «провокационной» в своей искренности. Такие обвинения всему художественному миру по нынешним временам не простятся.
Некоторое время колебался: идти ли на заседание, устроенное по инициативе Шнейдера и Чехонина в министерстве земледелия о промыслах. Ведь оно на площади Мариинского дворца, а там могли сегодня произойти весьма серьезные вещи. Но все же пошел, и хорошо сделал, как раз там ничего не было. На самое же заседание мог бы и не идти.
...
Я сидел, как всегда в этих случаях, набравши воды в рот. Ведь это вообще недоразумение, что меня на такие заседания зовут. Зовут, потому что хожу. А хожу всегда по каким-то побочным причинам. Так и ныне пришел, чтобы не обидеть Чехонина и поддержать предложение Рериха о передаче решения частного запроса о школе Шнейдерши на решение какого-то будущего совещания. Это ему и удалось со свойственной (поддерживаемой верой в полезность подобной ерунды) настойчивостью провести, после чего мы с ним и с Билибиным предпочли удрать. Нет, в этих заведениях все по-старому и все так же чудовищно.
А вот Билибин уже ехидничает по адресу революции. Дошел с ним до Невского, беседуя на тему о роковом значении Милюкова, обожателем которого он, в качестве соседа по имению, состоит. На перекрестке Морской нас разъединила толпа, чрезвычайно взволнованная только что прошедшей манифестацией (вдали к Адмиралтейству видны были еще ее флаги). Следом за ней шла противоположная к ней со знаменем: «Да здравствует Временное правительство!» И вот на углу ее остановили милиционеры — видимо, для того, чтобы дать тем уйти дальше и предотвратить столкновение. Из-за этой остановки задержалась и стала мигом пухнуть толпа, причем сразу обнаружилось, что «публика с Невского проспекта» вся заодно в возмущении против «черни». Больше всего волновался толстый господин банкирского вида, который лез на одинокого и очень смущенного рабочего с криками: «Тогда ружья зачем? Ружья зачем? Может быть, у каждого еще и по револьверу за пазухой? Выражайте свою волю, но зачем ружья?»
Тут же по толпе пробежал слух, что только что где-то стреляли. Мы, во всяком случае, не слыхали выстрелов, но зато видели съехавшиеся автомобили «скорой помощи». Понадобились ли они — не знаем. Дальше, идя к редакции «Новой жизни», на Невском все время встречали то компактные, то более редкие кучи толпы, среди которых шел спор между приверженцами Временного правительства и Совета рабочих и солдатских депутатов. Почти каждый раз «представитель буржуазии» наседал на «представителя демократии», хорохорился и, пунцовый от гнева, злой, с пеной у рта, выкрикивал приблизительно одну и ту же фразу: «Что вы хотите, чтобы немец пришел сюда?» А затем, разумеется, доставалось Ленину на все лады. Рабочие и солдаты (очевидно, из рабочих же) отвечали толково, спокойно, умно, но, видимо, смущенные тем прямо-таки организованным характером, который приняла на Невском эта безрассудная, опасная, партизанская война за войну. Боже, какие омерзительные типы! Какие студенты, гимназисты, присяжные поверенные (еврейского закона), дамы, в особенности дамы. Призывы: «Надо арестовать», «Надо расстреливать таких людей, как Ленин» — слышались именно только от дам.
Прошла в направлении к Морской и к Мариинскому дворцу манифестация за Временное правительство, и ее усиленно приветствовали маханием платков, сниманием шляп и даже, что совсем не похоже на русских, патетическими (очень неестественными) возгласами. Какие-то церемониймейстеры той манифестации метались по панели и «загребали зевак» в общую колонну: «Присоединяйтесь, граждане, присоединяйтесь!» Из фонарика «Новой жизни» (против Аничкова дворца) можно было наблюдать эту волнующуюся реку сверху, и это при эффектном контражуре было очень красиво: «совсем Париж». Довольно часто проезжали грузовики с красными знаменами, набитые битком офицерами, студентами (в огромной пропорции), солдатами. Один из этих грузовиков разбрасывал листовки с речью Вильгельма к войскам относительно использования для военных целей российской смуты. Листок завершался призывом к Займу Свободы. Реже проезжали автомобили Совета рабочих и солдатских депутатов, и те без флагов и лозунгов.
Вообще градусник политической жизни на Невском показывал уже не 0, а 5 градусов мороза. Объяснение этому я нашел и в сообщении А.Н.Тихонова о прошедшей ночи. Видимо, одержало победу правительство и, кажется, исключительно из-за нежелания членов СРД взять на себя ответственность в тяжелый момент. Характерно уже то, что, в случае образования коалиционного правительства, проектируется на место Милюкова посадить Шингарева (не видят они, что ли, что это будет тот же Милюков в кулисе) и ввести еще двух «самых не страшных»: Брамсова и Чайковского. О полной реорганизации Временного правительства нет и речи. А тогда становится вполне понятным и упорство Милюкова, у которого нельзя отнять мужества, а также новое пробуждение энергии в буржуазной публике. Позднее узнаю, что «инцидент исчерпан» принятием нового текста, сопровождающего ноту, выработанного Временным правительством, вероятно, Набоковым, и лишь ратифицированного Советом РиСД.
Вообще редакция «Новой жизни» произвела на меня сегодня довольно тоскливое впечатление. Во-первых, там уже бродит Левенсон; не пойму, в качестве ли соглядатая или просто в поисках заработка? Затем Гржебин слишком бестолков и, в сущности, его пора уже прошла — ведь его интересует только что-нибудь затеять и устроить, но не вести. Горькому новая его роль, связанная с бессмысленной тормошней, должна приесться через три дня, особенно после того, как на него посыплются со всех сторон самые злые стрелы. Плеханов приятен лично, но абсолютно ненадежен. Десницкий малокультурен. И опять слишком много евреев. Но я все же с ними, потому что со старыми моими товарищами быть больше нельзя. Вот только что им давать? Подойду ли? За время одного перехода от Морской до редакции я раз пять менял свое решение давать или не давать свою статью о войне, написанную еще в воскресенье. То она мне представлялась уже отсталой, бестактной в своем зубоскальстве, то прямо опасной или компроментной для самого дела, которое я защищаю. А с другой стороны, оказывается, все Временное правительство в целом считает войну невозможной, голод неминуем, разруха ожидается полная. На что же вояки надеются? На то, что после нескольких дней приостановки почты из Берлина мы узнаем, что там пала монархия? Но там постройка жизни попрочнее нашей. Или это прижимают до смерти союзники-кредиторы?
На возвратном пути встретил Шамбрена и другого какого-то члена посольства в качестве наблюдателей. Принимая меня за единомышленника, Шамбрен поделился впечатлениями текущего момента и шествиями на Невском. Но я их припугнул известием, что все заводы тоже идут сюда и что тогда едва ли за Временным правительством сохранится победа в полной мере... Шамбрен сообщил, что посол Палеолог и приехавшая делегация французского правительства настаивают на том, чтоб Россия выполняла союзнический договор и развивала наступление на фронте.
Подходя к дому, встретил две манифестации, очень внушительные, с вооруженной милицией, заводов и массой женщин, несших флаги: «Да здравствует Интернационал!», «Долой Временное правительство!», «Требуйте обнародования договоров!», «Да здравствует Совет рабочих и солдатских депутатов!» Это рассеяло несколько то омерзительное впечатление, которое получилось у меня от последних виденных с трамвая на Невском пр. знамен: «Ленина и кампанию — в Германию!», «Арестовать шпиона Ленина!» Куличка тоже в потерянном настроении...
Алексей Ремизов, писатель, 39 лет, Петроград:
21.IV. Россия гибнет от того, что не держат слова. Сказал — сделай. Сколько обмана сколько путаницы. Опять слезы и раздражение.
Морис Палеолог, дипломат, 58 лет, посол Франции в России, Петроград
21 апреля (4 мая). Пятница. Сегодня утром, около десяти часов, Альбер Тома, по обыкновению, пришел в посольство; я ему тотчас сообщил свою вчерашнюю телеграмму.
Он разражается гневом. Ходит взад и вперед, осыпая меня язвительными словами и оскорблениями...
Но буря слишком сильна, чтобы продолжаться долго.
После некоторого молчания он дважды пересекает салон, скрестив руки, сдвинув брови, шевеля губами, как будто говоря про себя. Затем, спокойным тоном, с лицом, принявшим обычное выражение, спрашивает меня:
— В общем, в чем упрекаете вы мою политику?
— Я не испытываю, — говорю я, — никакой неловкости, отвечая вам. Вы — человек, воспитанный на социализме и революции; у вас, кроме того, очень тонкая чувствительность и ораторское воображение. А здесь вы попали в среду очень разгоряченную, волнующую, очень пьянящую. И вы захвачены окружающей обстановкой.
— Разве же вы не видите, что я все время держу себя в узде?
— Да, но есть минуты, когда вы не владеете собой. Так, в прошлый вечер, в Михайловском театре...
Наша беседа продолжается в таком тоне доверчиво и свободно; впрочем, каждый из нас остается при своем мнении.
В бурный вчерашний день правительство, несомненно, одержало верх над Советом. Мне подтверждают, что царскосельский гарнизон грозил двинуться на Петроград.
Пополудни манифестации снова начинаются.
В то время, как я около пяти часов пью чай у г-жи П., на Мойке, мы слышим большой шум со стороны Невского, затем треск выстрелов. У Казанского собора бой.
Возвращаясь в посольство, я встречаю вооруженные толпы, завывающие:
«Да здравствует Интернационал! Долой Милюкова! Долой войну».
Кровавые столкновения продолжаются вечером.
Но, как и вчера, Совет пугается. Он боится, что Ленин его превзойдет и заменит. Он боится также, как бы не двинулись царскосельские войска; он поэтому поспешно расклеивает призыв к спокойствию и порядку «чтобы спасти Революцию от угрожающего ей потрясения».
В полночь спокойствие восстановлено.
Александр Бенуа, художник, 47 лет, общественный деятель в революционном Петрограде:
21 апреля. Пятница. Мое рождение. Мне 47 лет. Прошу Господа Бога дать мне счастье в начавшемся годе — увидеть водворение мира, лично же для себя и для своих прошу дать силу остаться верными себе и при этом сохранить здоровье, любовь и некоторый достаток.
Утром писал. Что-то начинают сбиваться формы панно. Беспокоит величина ноги у Бахуса. Начал статью для «Новой жизни» «Недоразумения в художественном мире», но выходит она у меня слишком «провокационной» в своей искренности. Такие обвинения всему художественному миру по нынешним временам не простятся.
Некоторое время колебался: идти ли на заседание, устроенное по инициативе Шнейдера и Чехонина в министерстве земледелия о промыслах. Ведь оно на площади Мариинского дворца, а там могли сегодня произойти весьма серьезные вещи. Но все же пошел, и хорошо сделал, как раз там ничего не было. На самое же заседание мог бы и не идти.
...
Я сидел, как всегда в этих случаях, набравши воды в рот. Ведь это вообще недоразумение, что меня на такие заседания зовут. Зовут, потому что хожу. А хожу всегда по каким-то побочным причинам. Так и ныне пришел, чтобы не обидеть Чехонина и поддержать предложение Рериха о передаче решения частного запроса о школе Шнейдерши на решение какого-то будущего совещания. Это ему и удалось со свойственной (поддерживаемой верой в полезность подобной ерунды) настойчивостью провести, после чего мы с ним и с Билибиным предпочли удрать. Нет, в этих заведениях все по-старому и все так же чудовищно.
А вот Билибин уже ехидничает по адресу революции. Дошел с ним до Невского, беседуя на тему о роковом значении Милюкова, обожателем которого он, в качестве соседа по имению, состоит. На перекрестке Морской нас разъединила толпа, чрезвычайно взволнованная только что прошедшей манифестацией (вдали к Адмиралтейству видны были еще ее флаги). Следом за ней шла противоположная к ней со знаменем: «Да здравствует Временное правительство!» И вот на углу ее остановили милиционеры — видимо, для того, чтобы дать тем уйти дальше и предотвратить столкновение. Из-за этой остановки задержалась и стала мигом пухнуть толпа, причем сразу обнаружилось, что «публика с Невского проспекта» вся заодно в возмущении против «черни». Больше всего волновался толстый господин банкирского вида, который лез на одинокого и очень смущенного рабочего с криками: «Тогда ружья зачем? Ружья зачем? Может быть, у каждого еще и по револьверу за пазухой? Выражайте свою волю, но зачем ружья?»
Тут же по толпе пробежал слух, что только что где-то стреляли. Мы, во всяком случае, не слыхали выстрелов, но зато видели съехавшиеся автомобили «скорой помощи». Понадобились ли они — не знаем. Дальше, идя к редакции «Новой жизни», на Невском все время встречали то компактные, то более редкие кучи толпы, среди которых шел спор между приверженцами Временного правительства и Совета рабочих и солдатских депутатов. Почти каждый раз «представитель буржуазии» наседал на «представителя демократии», хорохорился и, пунцовый от гнева, злой, с пеной у рта, выкрикивал приблизительно одну и ту же фразу: «Что вы хотите, чтобы немец пришел сюда?» А затем, разумеется, доставалось Ленину на все лады. Рабочие и солдаты (очевидно, из рабочих же) отвечали толково, спокойно, умно, но, видимо, смущенные тем прямо-таки организованным характером, который приняла на Невском эта безрассудная, опасная, партизанская война за войну. Боже, какие омерзительные типы! Какие студенты, гимназисты, присяжные поверенные (еврейского закона), дамы, в особенности дамы. Призывы: «Надо арестовать», «Надо расстреливать таких людей, как Ленин» — слышались именно только от дам.
Прошла в направлении к Морской и к Мариинскому дворцу манифестация за Временное правительство, и ее усиленно приветствовали маханием платков, сниманием шляп и даже, что совсем не похоже на русских, патетическими (очень неестественными) возгласами. Какие-то церемониймейстеры той манифестации метались по панели и «загребали зевак» в общую колонну: «Присоединяйтесь, граждане, присоединяйтесь!» Из фонарика «Новой жизни» (против Аничкова дворца) можно было наблюдать эту волнующуюся реку сверху, и это при эффектном контражуре было очень красиво: «совсем Париж». Довольно часто проезжали грузовики с красными знаменами, набитые битком офицерами, студентами (в огромной пропорции), солдатами. Один из этих грузовиков разбрасывал листовки с речью Вильгельма к войскам относительно использования для военных целей российской смуты. Листок завершался призывом к Займу Свободы. Реже проезжали автомобили Совета рабочих и солдатских депутатов, и те без флагов и лозунгов.
Вообще градусник политической жизни на Невском показывал уже не 0, а 5 градусов мороза. Объяснение этому я нашел и в сообщении А.Н.Тихонова о прошедшей ночи. Видимо, одержало победу правительство и, кажется, исключительно из-за нежелания членов СРД взять на себя ответственность в тяжелый момент. Характерно уже то, что, в случае образования коалиционного правительства, проектируется на место Милюкова посадить Шингарева (не видят они, что ли, что это будет тот же Милюков в кулисе) и ввести еще двух «самых не страшных»: Брамсова и Чайковского. О полной реорганизации Временного правительства нет и речи. А тогда становится вполне понятным и упорство Милюкова, у которого нельзя отнять мужества, а также новое пробуждение энергии в буржуазной публике. Позднее узнаю, что «инцидент исчерпан» принятием нового текста, сопровождающего ноту, выработанного Временным правительством, вероятно, Набоковым, и лишь ратифицированного Советом РиСД.
Вообще редакция «Новой жизни» произвела на меня сегодня довольно тоскливое впечатление. Во-первых, там уже бродит Левенсон; не пойму, в качестве ли соглядатая или просто в поисках заработка? Затем Гржебин слишком бестолков и, в сущности, его пора уже прошла — ведь его интересует только что-нибудь затеять и устроить, но не вести. Горькому новая его роль, связанная с бессмысленной тормошней, должна приесться через три дня, особенно после того, как на него посыплются со всех сторон самые злые стрелы. Плеханов приятен лично, но абсолютно ненадежен. Десницкий малокультурен. И опять слишком много евреев. Но я все же с ними, потому что со старыми моими товарищами быть больше нельзя. Вот только что им давать? Подойду ли? За время одного перехода от Морской до редакции я раз пять менял свое решение давать или не давать свою статью о войне, написанную еще в воскресенье. То она мне представлялась уже отсталой, бестактной в своем зубоскальстве, то прямо опасной или компроментной для самого дела, которое я защищаю. А с другой стороны, оказывается, все Временное правительство в целом считает войну невозможной, голод неминуем, разруха ожидается полная. На что же вояки надеются? На то, что после нескольких дней приостановки почты из Берлина мы узнаем, что там пала монархия? Но там постройка жизни попрочнее нашей. Или это прижимают до смерти союзники-кредиторы?
На возвратном пути встретил Шамбрена и другого какого-то члена посольства в качестве наблюдателей. Принимая меня за единомышленника, Шамбрен поделился впечатлениями текущего момента и шествиями на Невском. Но я их припугнул известием, что все заводы тоже идут сюда и что тогда едва ли за Временным правительством сохранится победа в полной мере... Шамбрен сообщил, что посол Палеолог и приехавшая делегация французского правительства настаивают на том, чтоб Россия выполняла союзнический договор и развивала наступление на фронте.
Подходя к дому, встретил две манифестации, очень внушительные, с вооруженной милицией, заводов и массой женщин, несших флаги: «Да здравствует Интернационал!», «Долой Временное правительство!», «Требуйте обнародования договоров!», «Да здравствует Совет рабочих и солдатских депутатов!» Это рассеяло несколько то омерзительное впечатление, которое получилось у меня от последних виденных с трамвая на Невском пр. знамен: «Ленина и кампанию — в Германию!», «Арестовать шпиона Ленина!» Куличка тоже в потерянном настроении...