21 апреля 1942-го года
в дневниках и стихах
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, Ленинград
21 апреля. 304[-й] день войны. Вторник. Тов. Фомин очень внимательно знакомился с состоянием Архива. Я сделал ему обстоятельный доклад по всем вопросам хранения архивного материала. Сотрудники сегодня начали заниматься в читальном зале Архива; работали в хранилищах... Снова началась жизнь!
Я работал в своем служебном кабинете. В нашем домохозяйстве, где я живу, отогревают трубы и обещают воду.
На службе меня отрадно порадовал рабочий-слесарь, по профессии электрик, не отказавшийся починить нашу аварию с пожарным краном. Он не отказывался от порученной ему работы, как другие, а, наоборот, сам, по своей инициативе, нашел все дефекты и исправил их.
Все записываю, чтобы полнее отразить нашу жизнь во всех ее мелочах, иногда таких обыкновенных, будничных, но сейчас, порою, все же многозначительных и знаменательных.
Не все о смерти. И о жизни есть что сказать!
Встретил Серафиму Васильевну Павлову. Не видел ее с августа. Жива, бодра; несмотря на свой очень преклонный возраст, вышла прогуляться со своей племянницей. Приветствовал ее. Она мне ответила, подняв глаза кверху: «Живу... Такова Его воля...» На мой вопрос, как она переживает бомбардировки и обстрелы, она опять ответила мне: «Вы ведь знаете, как я религиозна... Я верующая. И я всецело полагаюсь на волю Божью».
Как раз совпадение. Я видел в последний раз С[ерафиму] В[асильевну], когда было обращение к женщинам всего мира. Сегодня через полгода с лишком новое обращение «К женщинам всего мира». На митинге в Москве 19 апреля 1942 г[ода], под председательством О. Чкаловой, выступили многие женщины и мужчины. Митинг прошел под лозунгом «Защитим детей от фашистского варварства». Среди подписей: академики Лина Штерн, Ем. Ярославский. Воззвание заканчивается словами: «Пусть узнают коричневые бандиты, как силен гнев матери. Пусть он спалит фашистскую нечисть, занесшую меч над материнством и детством. Пусть наш гнев воодушевит народы на борьбу с детоубийцей — Гитлером...» А во вступлении говорится: «Пока существует Гитлер и его банда детоубийц, ни одна мать в мире не может быть спокойна за судьбу своего ребенка...»
Интересно, что сейчас выставляется для объединения всех — различных по расе, религии, политическим убеждениям, имущественному положению — одна могучая сила, любовь к родине. В воззвании так и говорится: «...Любовь к родине, к детям объединит все народы на борьбу против общего врага — Гитлера и его преступной банды».
В обращении, особо выделенном к женщинам Германии, говорится: «Война, начатая Гитлером и его кликой, принесла страшные мучения и вашим детям. Миллионы немецких детей лишились отцов. Преступное гитлеровское правительство скрывает от вас эти потери, которые несет немецкая армия... Если вы хотите спасти своих детей, боритесь против преступной войны., свергайте Гитлера и его разбойничью клику».
Мира (Мария-Цецилия) Мендельсон-Прокофьева, 27 лет, Тбилиси:
21 апреля. Заходили к Мясковским за молоком, которое Валентина Яковлевна берет теперь и на нашу долю. Это молоко — почти единственная наша еда. По-видимому, оно не вполне хорошего качества, потому что очень быстро скисает, несмотря на то что Сережа по своему методу заворачивает тщательно бутылку в мокрую тряпку.
Валентина Яковлевна очень заботлива, но хождение к ним омрачается наличием у хозяев породистой овчарки, красивого, но свирепого пса по имени Тимур. Позвонив в парадную дверь, надо ждать, когда Тимура запрут где-нибудь подальше, и выходить, только после того как вас уверят, что пес не выскочит и не бросится, что ему свойственно. Сережа сказал, что если Тимур кинется на него, то Сережа разобьет ему голову бутылкой с молоком. Сегодня я одолжила у В.Я. по стаканчику подсолнечного и топленого масла. Сережа сидел с Н.Я. на диванчике, и они говорили о Седьмой сонате, но я не слышала, так как со мной беседовала В.Я.
С питанием опять осложнения — Сереже отказали в выдаче одного обеда в столовой. На рынке продукты дорожают, а денег у нас совсем мало. Раньше еще выручали полуфабрикаты — котлеты, которые я приготовляла на электрической плитке. Котлеты эти Книппер называла «Прощай, Бобик!». Теперь и их достать нельзя, и это для нас значительное лишенье.
Лидия Чуковская, 35 лет, Ташкент (NN - Анна Ахматова):
21 апреля. Вчера я целый день провела у NN. Она лежала, я за ней ухаживала. Мы много были одни, так как лил дождь и никто не приходил. NN радовалась этому. NN очень ждет переписанного из книги, волнуется; а деловитость Беньяш оказалась чистой липой: она потеряла порядковый список стихов, ее машинистка всё переврала и т. д.
NN еще кашляет и t° повышена.
Заходил, конечно, неизбежный Волькенштейн. NN относительно него переменила воззрение: то она еле сдерживалась в его присутствии, а теперь после того, как Радзинская ей рассказала, сколько людей в доме порицают ее, говорит:
— «Как мне повезло, что мои соседи — Волькен- штейны. Она —совсем ангел, добрая; он, конечно, “половина негоже”, но и он чудный. Представьте себе, рядом жил бы кто-нибудь другой. Лидина, например, Она кричала бы: “Целый день к Вам ходят! Покоя нет! Стучат! Где ваше помойное ведро”» и т. д.
Очень трогательно расспрашивала Радзинскую: «что я им сделала? ведь я им ничего дурного не сделала».
21 апреля 1942 года в газете "Красная звезда" было опубликовано стихотворение Ильи Сельвинского
БАЛЛАДА О ТАНКЕ KB
Посвящается героическому экипажу тт. Тимофееву, Останину, Горбунову, Чернышеву и Черкову, пробывшим 17 дней в осажденном танке.
По куполу танка ударил снаряд.
Сквозь щели врывается дым и газ,
Волосы у ребят горят,
От гари — слезы из глаз.
А танк, развив наступательный пыл,
Со-слепу в мину вступил.
И вот поднимается дымный клуб...
Танк оседает, толчки коротки.
Гребень трака зарылся вглубь,
Кружили впустую катки —
И танк, одною правой гребя,
Вертелся вокруг себя.
А между тем наш удар отбит.
Пехота опять залегла в траве.
И вот начинается странный быт
У танка марки «К.В»:
Вдруг оборвав огневой заслон,
Мертвым прикинулся он.
Мины его обдавали днем,
Прямой наводкой била картечь.
Ночью бутылки метали по нем,
Пытаясь его зажечь.
Когда-то была его страшная сталь
Окрашена цехом под зелень и дым.
Теперь же, купаясь в пулях, он стал
Серебряно-седым
И по утрам исчезал, как во сне,
Тая в голубизне.
И лишь орудийная маска его,
Засалив свирепые скулы свои,
Глядела, как негр, — но не мертво,
А предрекая бои!
Так подымался в таинственный ранг
Привидение-танк.
Но дни проходили, а танк был нем.
Он стал, как этот пейзаж, знаком.
К чему же тогда его жечь? Зачем?
Не лучше ли взять целиком?
Когда регименты* пройдут вперед,
Сапер его отопрет.
И мертвый танк пощажен огнем.
Много ль таких валяется глыб?
А если, кто и остался в нем,
Конечно, давно погиб.
И давши фото в газетке своей,
Враги подписали: «Трофей»!
Однако в «трофее» кипела жизнь...
Окопы наладили радиосвязь:
Сипел микрофон: «Ребята, держись,
Выручим вас!»
Для них лилось Эренбурга перо
И сводки Информбюро.
В отеках, в одышке плывя, как воск,
До хрящика теснотой измят.
Одною заботой советских войск
Жил броневой каземат;
Но дни эти были для всех пятерых
Лучшими в жизни их!
Когда ты брошен самой судьбой
Туда, где дымит боевая тропа,
И вся страна следит за тобой,
Подвига ждет от тебя —
Каких садов, какой соловей
Слаще муки твоей?
Был труден мужской железный уют.
Но страх и грусть не проникнут к ним:
По четным — они шепотком поют,
Бреются — по выходным;
И каждую ночь, приоткрывши люк,
Вдыхают весенний луг.
Прошло уже более двух недель:
Весь день ребят клонило ко сну.
Но чистят они орудийный тоннель
И смазывают казну.
И вдруг одна из германских колонн
Вышла под их заслон.
Танк безжизнен.
Вокруг — ни следа.
Он мертв. Ползите! Ну-ну — бодрей!
Ведь вот в яйцевидных оплывах литья,
Изрытых огнем батарей,
Спокойно гниет дождевая вода.
Щуры** слетают сюда...
Итак, деревню взять на прицел!
Баварский взвод, внимание... так...
И вдруг в тиши — услыхал офицер,
Как засмеялся танк.
И чуть ли не маска, влитая в бронь,
Тихо сказала: «Огонь!»
*) Регимент — по-немецки полк.
**) Щуры — ласточки.
Илья Сельвинский. КРЫМ
21 апреля 1942 года, "Красная звезда"
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, Ленинград
21 апреля. 304[-й] день войны. Вторник. Тов. Фомин очень внимательно знакомился с состоянием Архива. Я сделал ему обстоятельный доклад по всем вопросам хранения архивного материала. Сотрудники сегодня начали заниматься в читальном зале Архива; работали в хранилищах... Снова началась жизнь!
Я работал в своем служебном кабинете. В нашем домохозяйстве, где я живу, отогревают трубы и обещают воду.
На службе меня отрадно порадовал рабочий-слесарь, по профессии электрик, не отказавшийся починить нашу аварию с пожарным краном. Он не отказывался от порученной ему работы, как другие, а, наоборот, сам, по своей инициативе, нашел все дефекты и исправил их.
Все записываю, чтобы полнее отразить нашу жизнь во всех ее мелочах, иногда таких обыкновенных, будничных, но сейчас, порою, все же многозначительных и знаменательных.
Не все о смерти. И о жизни есть что сказать!
Встретил Серафиму Васильевну Павлову. Не видел ее с августа. Жива, бодра; несмотря на свой очень преклонный возраст, вышла прогуляться со своей племянницей. Приветствовал ее. Она мне ответила, подняв глаза кверху: «Живу... Такова Его воля...» На мой вопрос, как она переживает бомбардировки и обстрелы, она опять ответила мне: «Вы ведь знаете, как я религиозна... Я верующая. И я всецело полагаюсь на волю Божью».
Как раз совпадение. Я видел в последний раз С[ерафиму] В[асильевну], когда было обращение к женщинам всего мира. Сегодня через полгода с лишком новое обращение «К женщинам всего мира». На митинге в Москве 19 апреля 1942 г[ода], под председательством О. Чкаловой, выступили многие женщины и мужчины. Митинг прошел под лозунгом «Защитим детей от фашистского варварства». Среди подписей: академики Лина Штерн, Ем. Ярославский. Воззвание заканчивается словами: «Пусть узнают коричневые бандиты, как силен гнев матери. Пусть он спалит фашистскую нечисть, занесшую меч над материнством и детством. Пусть наш гнев воодушевит народы на борьбу с детоубийцей — Гитлером...» А во вступлении говорится: «Пока существует Гитлер и его банда детоубийц, ни одна мать в мире не может быть спокойна за судьбу своего ребенка...»
Интересно, что сейчас выставляется для объединения всех — различных по расе, религии, политическим убеждениям, имущественному положению — одна могучая сила, любовь к родине. В воззвании так и говорится: «...Любовь к родине, к детям объединит все народы на борьбу против общего врага — Гитлера и его преступной банды».
В обращении, особо выделенном к женщинам Германии, говорится: «Война, начатая Гитлером и его кликой, принесла страшные мучения и вашим детям. Миллионы немецких детей лишились отцов. Преступное гитлеровское правительство скрывает от вас эти потери, которые несет немецкая армия... Если вы хотите спасти своих детей, боритесь против преступной войны., свергайте Гитлера и его разбойничью клику».
Мира (Мария-Цецилия) Мендельсон-Прокофьева, 27 лет, Тбилиси:
21 апреля. Заходили к Мясковским за молоком, которое Валентина Яковлевна берет теперь и на нашу долю. Это молоко — почти единственная наша еда. По-видимому, оно не вполне хорошего качества, потому что очень быстро скисает, несмотря на то что Сережа по своему методу заворачивает тщательно бутылку в мокрую тряпку.
Валентина Яковлевна очень заботлива, но хождение к ним омрачается наличием у хозяев породистой овчарки, красивого, но свирепого пса по имени Тимур. Позвонив в парадную дверь, надо ждать, когда Тимура запрут где-нибудь подальше, и выходить, только после того как вас уверят, что пес не выскочит и не бросится, что ему свойственно. Сережа сказал, что если Тимур кинется на него, то Сережа разобьет ему голову бутылкой с молоком. Сегодня я одолжила у В.Я. по стаканчику подсолнечного и топленого масла. Сережа сидел с Н.Я. на диванчике, и они говорили о Седьмой сонате, но я не слышала, так как со мной беседовала В.Я.
С питанием опять осложнения — Сереже отказали в выдаче одного обеда в столовой. На рынке продукты дорожают, а денег у нас совсем мало. Раньше еще выручали полуфабрикаты — котлеты, которые я приготовляла на электрической плитке. Котлеты эти Книппер называла «Прощай, Бобик!». Теперь и их достать нельзя, и это для нас значительное лишенье.
Лидия Чуковская, 35 лет, Ташкент (NN - Анна Ахматова):
21 апреля. Вчера я целый день провела у NN. Она лежала, я за ней ухаживала. Мы много были одни, так как лил дождь и никто не приходил. NN радовалась этому. NN очень ждет переписанного из книги, волнуется; а деловитость Беньяш оказалась чистой липой: она потеряла порядковый список стихов, ее машинистка всё переврала и т. д.
NN еще кашляет и t° повышена.
Заходил, конечно, неизбежный Волькенштейн. NN относительно него переменила воззрение: то она еле сдерживалась в его присутствии, а теперь после того, как Радзинская ей рассказала, сколько людей в доме порицают ее, говорит:
— «Как мне повезло, что мои соседи — Волькен- штейны. Она —совсем ангел, добрая; он, конечно, “половина негоже”, но и он чудный. Представьте себе, рядом жил бы кто-нибудь другой. Лидина, например, Она кричала бы: “Целый день к Вам ходят! Покоя нет! Стучат! Где ваше помойное ведро”» и т. д.
Очень трогательно расспрашивала Радзинскую: «что я им сделала? ведь я им ничего дурного не сделала».
21 апреля 1942 года в газете "Красная звезда" было опубликовано стихотворение Ильи Сельвинского
БАЛЛАДА О ТАНКЕ KB
Посвящается героическому экипажу тт. Тимофееву, Останину, Горбунову, Чернышеву и Черкову, пробывшим 17 дней в осажденном танке.
По куполу танка ударил снаряд.
Сквозь щели врывается дым и газ,
Волосы у ребят горят,
От гари — слезы из глаз.
А танк, развив наступательный пыл,
Со-слепу в мину вступил.
И вот поднимается дымный клуб...
Танк оседает, толчки коротки.
Гребень трака зарылся вглубь,
Кружили впустую катки —
И танк, одною правой гребя,
Вертелся вокруг себя.
А между тем наш удар отбит.
Пехота опять залегла в траве.
И вот начинается странный быт
У танка марки «К.В»:
Вдруг оборвав огневой заслон,
Мертвым прикинулся он.
Мины его обдавали днем,
Прямой наводкой била картечь.
Ночью бутылки метали по нем,
Пытаясь его зажечь.
Когда-то была его страшная сталь
Окрашена цехом под зелень и дым.
Теперь же, купаясь в пулях, он стал
Серебряно-седым
И по утрам исчезал, как во сне,
Тая в голубизне.
И лишь орудийная маска его,
Засалив свирепые скулы свои,
Глядела, как негр, — но не мертво,
А предрекая бои!
Так подымался в таинственный ранг
Привидение-танк.
Но дни проходили, а танк был нем.
Он стал, как этот пейзаж, знаком.
К чему же тогда его жечь? Зачем?
Не лучше ли взять целиком?
Когда регименты* пройдут вперед,
Сапер его отопрет.
И мертвый танк пощажен огнем.
Много ль таких валяется глыб?
А если, кто и остался в нем,
Конечно, давно погиб.
И давши фото в газетке своей,
Враги подписали: «Трофей»!
Однако в «трофее» кипела жизнь...
Окопы наладили радиосвязь:
Сипел микрофон: «Ребята, держись,
Выручим вас!»
Для них лилось Эренбурга перо
И сводки Информбюро.
В отеках, в одышке плывя, как воск,
До хрящика теснотой измят.
Одною заботой советских войск
Жил броневой каземат;
Но дни эти были для всех пятерых
Лучшими в жизни их!
Когда ты брошен самой судьбой
Туда, где дымит боевая тропа,
И вся страна следит за тобой,
Подвига ждет от тебя —
Каких садов, какой соловей
Слаще муки твоей?
Был труден мужской железный уют.
Но страх и грусть не проникнут к ним:
По четным — они шепотком поют,
Бреются — по выходным;
И каждую ночь, приоткрывши люк,
Вдыхают весенний луг.
Прошло уже более двух недель:
Весь день ребят клонило ко сну.
Но чистят они орудийный тоннель
И смазывают казну.
И вдруг одна из германских колонн
Вышла под их заслон.
Танк безжизнен.
Вокруг — ни следа.
Он мертв. Ползите! Ну-ну — бодрей!
Ведь вот в яйцевидных оплывах литья,
Изрытых огнем батарей,
Спокойно гниет дождевая вода.
Щуры** слетают сюда...
Итак, деревню взять на прицел!
Баварский взвод, внимание... так...
И вдруг в тиши — услыхал офицер,
Как засмеялся танк.
И чуть ли не маска, влитая в бронь,
Тихо сказала: «Огонь!»
*) Регимент — по-немецки полк.
**) Щуры — ласточки.
Илья Сельвинский. КРЫМ
21 апреля 1942 года, "Красная звезда"