26 апреля 1942-го
в дневниках
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, Ленинград:
26 апреля. 309[-й] день войны. Воскресенье. Весь день работал над разбором своих папок с готовыми и незаконченными трудами.
Не бомбили.
По официальным данным, во время налетов 24 и 25-го уничтожено 35 немецких самолетов. Наши потери — 5 самолетов.
Объявлены лозунги к 1 Мая. Ярких, запоминающихся я не нашел.
Анализ сообщений в газете, по радио приводит меня к печальной мысли, что и в 1942 году мы останемся одни перед полчищами гитлеровских разбойников. Второго фронта так и не создалось. В Америке и в Англии, по-видимому, некоторые круги обеспокоены тем, что помощь оружием дается коммунистам. По этому поводу характерна речь лорда Бивербрука, в которой он о коммунистах отзывается очень тепло: «Коммунизм под руководством Сталина создал самую доблестную боевую армию в Европе. Коммунизм под руководством Сталина показал такие примеры патриотизма, которые соответствуют лучшим образцам, известным в истории человечества. Коммунизм под руководством Сталина заслужил одобрение и восхищение всех западных стран. Коммунизм под руководством Сталина создал лучших генералов этой войны».
Таков отзыв английского лорда о коммунизме. Бивербрук повторил то, что сказал Девис в Америке о расстрелянных «троцкистах», «зиновьевцах», «бухаринцах». Если бы их не расстреляли, они предали бы Россию.
Итак, Сталину — апофеоз, заранее в речах словоохотливого англичанина: «Сталин обладает огромными военными и политическими знаниями. Он является мастером тактики, и он добьется разгрома противника. Он убежден в том, что наилучшей формой обороны является наступление. Именно такое решение он принял в тот самый момент, когда противник оказался в окрестностях Москвы. В разгар катастрофы Сталин отдал приказ о наступлении, решительном наступлении всюду, в каждом секторе фронта». Но, хваля Сталина, лорд не забыл и своего Черчилля:
«В настоящее время Черчилль олицетворяет английский дух. Англичане преисполнены доверия к своему министру. Даже в самые тяжелые часы испытаний у него никогда не появляется мысли о компромиссе», — заявляет лорд. И прибавляет: «Возможно, что мир наступит не скоро...»
И очень осторожно еще добавляет: «Мы уверены в том, что в конце концов нас ожидает победа». И продолжает: «...сознаю, что Россия может решить для нас исход войны в 1942 году. Сдергивая немцев, а возможно, даже при помощи разгрома их, русские, быть может, сумеют подорвать всю структуру оси».
Итак, анализ мой мало утешительный. Вся тяжесть борьбы по-прежнему падает на один СССР, и прежде всего на Советскую Россию.
Сергей Вавилов, физик, академик, 51 год:
26 апреля. Йошкар-Ола. Завтра придется ехать в Свердловск на шутовское действие Общего Собрания Академии. Dance macabre.
На войне зловещая тишина, вызываемая разливами. Что-то будет к концу мая?
Настроение ломовой лошади, которую кормят и гоняют на работу. Хочется стать homo sapiens со всеми его требованиями и свойствами.
Тревога за сына. Трагический Ленинград.
Евгений Шварц, драматург, 45 лет, Киров:
26 апреля. Вечером, зайдя к Мариенгофам, я застал там Лебедева и Сарру Лебедеву. Описывая Лебедева, я забыл указать, что у него очень широкие и косматые брови. Все трое говорили о живописи, называли разных художников, которых я по равнодушию своему не знал. Потом Лебедев ушел, а Толя стал вспоминать с удивлением и завистью сестер и лекпомов, которых мы видели позавчера в приемном покое лазарета, когда ожидали, пока нас позовут выступать. Сестры эти и лекпомы были очень веселы. Мариенгоф жаловался, что с возрастом растет количество потребностей и что ему трудно теперь почувствовать себя счастливым. Лебедева на это возразила ему, что девочкой, приходя в Эрмитаж, она восхищалась тем, что музей так огромен, и все картины и статуи приводили ее в восторг. С годами музей стал ей казаться все меньше и меньше. Но зато она стала делать там открытия. Не так давно она открыла маленькую статуэтку, которая ей очень много дала. Мариенгоф после этого стал говорить о том, что тема любви его теперь перестала занимать и что с настоящим интересом можно писать только на большие политические темы. Потом поговорили о том, что богатые событиями эпохи ощущаются, как будни. Личная жизнь замирает.
Мира (Мария-Цецилия)Мендельсон-Прокофьева, 27 лет, Тбилиси:
26 апреля.
...
Утром ходили в Ботанический сад. Сережа радуется каждому расцветающему растению: «Видишь, этот рождается». «Иудино дерево» не особенно нам нравится, несмотря на то что яркие лиловатые пятна цветов, покрывающие его сверху донизу, очень выделяются на фоне других деревьев, особенно на склоне оврагов. Ярко — но не радует взгляд.
Вечером мы ненадолго зашли к Гаукам, где были Книпперы и Шапорин. Маша Книппер рассказала мне, что ее мама, увидев меня с Сережей на улице, спросила Машу: «Кто это? Я часто вижу их. Это такие влюбленные, такие влюбленные». А, оказывается, тбилисские приятельницы Маши обратились к ней: «Какая замечательная вещь “Ромео и Джульетта” Прокофьева! Как же он может ходить с авоськой?!». Маша заметила, что Прокофьеву тоже надо кушать, на что они возразили: «Пусть лучше не кушает — и не ходит с авоськой». Я понимаю, что не идеал — хождение Сережи за покупками, — он свободно может не ходить, но мы так привыкли делить всё — и трудное, и поэтическое, что всё переживаемое вместе становится дорогим для нас.
У Гаука не засиделись, но на обратном пути Книпперы затащили нас к себе в номер (они тоже живут в гостинице «Тбилиси»). Маша поставила на стол две бутылки вина и банку фаршированного перца, выданную им в связи с предстоящей поездкой в Москву. Разговор шел о музыкальных делах. Шапорин, являющийся сейчас руководителем Ансамбля Красноармейской песни и пляски Тбилиси, просил Сережу и меня написать для этого ансамбля песни, посвященные Отечественной войне.
Лидия Чуковская, 35 лет, Ташкент(NN - Анна Ахматова):
26 апреля. Два дня — вчера и позавчера — сплошь провела у NN над ее книгой. Более всего времени ушло на исправление мазни машинисток и Беньяш. Но вчера уже NN прочла книжку всю подряд, внеся свои коррективы.
Мы повесили на дверях объявление: «я работаю». Сели за шахматный столик у окна. С пером в руке, задумчивая, NN выглядела очень величаво.
Она приказала вставить: «И в тайную дружбу с высоким», «Бесшумно ходили по дому», «Он длится без конца» — сказав, что это лучшие ее стихи. Перечитывая один отрывок из эпических мотивов, она спросила: «Вы чувствуете, что в глубине этого лежат терцины». Перечитывая «Мужество» — «я хотела: и от срама спасем».
Взяла в руки «Anno Domini» (достала у Слетова): — «Насколько эта книга лучше того, что осталось при отборе! Там — чувствуется время, а тут получились какие-то абстрактные, любовные стишки».
И вдруг произнесла строчки:
И на лугу подснежники белеют
Давным-давно простившие меня.
«Как это чудесно. Это — Колины. Он прислал матери с войны. Я так жалею, что не записала. Она обрадовалась, когда я сказала, что это хорошо. Она ведь сама не понимает, она темная, помраченная».
Если восьмистишия отпечатаны были с пробелом — по четыре строки — NN сердилась: «так никогда нельзя делать. И вообще строф у меня почти не бывает».
Очень беспокоилась о том, что нету дат и не может их вспомнить. Липко обещал достать книги у какой-то дамы, но надул.
Примечание:
Коля – Н. С. Давиденков.
Ахматова цитирует его четверостишие «Подснежники»:
Цветы в снегу! Я ехал между ними,
Не торопил усталого коня…
Подснежники казались мне святыми,
За все грехи, простившими меня.
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, Ленинград:
26 апреля. 309[-й] день войны. Воскресенье. Весь день работал над разбором своих папок с готовыми и незаконченными трудами.
Не бомбили.
По официальным данным, во время налетов 24 и 25-го уничтожено 35 немецких самолетов. Наши потери — 5 самолетов.
Объявлены лозунги к 1 Мая. Ярких, запоминающихся я не нашел.
Анализ сообщений в газете, по радио приводит меня к печальной мысли, что и в 1942 году мы останемся одни перед полчищами гитлеровских разбойников. Второго фронта так и не создалось. В Америке и в Англии, по-видимому, некоторые круги обеспокоены тем, что помощь оружием дается коммунистам. По этому поводу характерна речь лорда Бивербрука, в которой он о коммунистах отзывается очень тепло: «Коммунизм под руководством Сталина создал самую доблестную боевую армию в Европе. Коммунизм под руководством Сталина показал такие примеры патриотизма, которые соответствуют лучшим образцам, известным в истории человечества. Коммунизм под руководством Сталина заслужил одобрение и восхищение всех западных стран. Коммунизм под руководством Сталина создал лучших генералов этой войны».
Таков отзыв английского лорда о коммунизме. Бивербрук повторил то, что сказал Девис в Америке о расстрелянных «троцкистах», «зиновьевцах», «бухаринцах». Если бы их не расстреляли, они предали бы Россию.
Итак, Сталину — апофеоз, заранее в речах словоохотливого англичанина: «Сталин обладает огромными военными и политическими знаниями. Он является мастером тактики, и он добьется разгрома противника. Он убежден в том, что наилучшей формой обороны является наступление. Именно такое решение он принял в тот самый момент, когда противник оказался в окрестностях Москвы. В разгар катастрофы Сталин отдал приказ о наступлении, решительном наступлении всюду, в каждом секторе фронта». Но, хваля Сталина, лорд не забыл и своего Черчилля:
«В настоящее время Черчилль олицетворяет английский дух. Англичане преисполнены доверия к своему министру. Даже в самые тяжелые часы испытаний у него никогда не появляется мысли о компромиссе», — заявляет лорд. И прибавляет: «Возможно, что мир наступит не скоро...»
И очень осторожно еще добавляет: «Мы уверены в том, что в конце концов нас ожидает победа». И продолжает: «...сознаю, что Россия может решить для нас исход войны в 1942 году. Сдергивая немцев, а возможно, даже при помощи разгрома их, русские, быть может, сумеют подорвать всю структуру оси».
Итак, анализ мой мало утешительный. Вся тяжесть борьбы по-прежнему падает на один СССР, и прежде всего на Советскую Россию.
Сергей Вавилов, физик, академик, 51 год:
26 апреля. Йошкар-Ола. Завтра придется ехать в Свердловск на шутовское действие Общего Собрания Академии. Dance macabre.
На войне зловещая тишина, вызываемая разливами. Что-то будет к концу мая?
Настроение ломовой лошади, которую кормят и гоняют на работу. Хочется стать homo sapiens со всеми его требованиями и свойствами.
Тревога за сына. Трагический Ленинград.
Евгений Шварц, драматург, 45 лет, Киров:
26 апреля. Вечером, зайдя к Мариенгофам, я застал там Лебедева и Сарру Лебедеву. Описывая Лебедева, я забыл указать, что у него очень широкие и косматые брови. Все трое говорили о живописи, называли разных художников, которых я по равнодушию своему не знал. Потом Лебедев ушел, а Толя стал вспоминать с удивлением и завистью сестер и лекпомов, которых мы видели позавчера в приемном покое лазарета, когда ожидали, пока нас позовут выступать. Сестры эти и лекпомы были очень веселы. Мариенгоф жаловался, что с возрастом растет количество потребностей и что ему трудно теперь почувствовать себя счастливым. Лебедева на это возразила ему, что девочкой, приходя в Эрмитаж, она восхищалась тем, что музей так огромен, и все картины и статуи приводили ее в восторг. С годами музей стал ей казаться все меньше и меньше. Но зато она стала делать там открытия. Не так давно она открыла маленькую статуэтку, которая ей очень много дала. Мариенгоф после этого стал говорить о том, что тема любви его теперь перестала занимать и что с настоящим интересом можно писать только на большие политические темы. Потом поговорили о том, что богатые событиями эпохи ощущаются, как будни. Личная жизнь замирает.
Мира (Мария-Цецилия)Мендельсон-Прокофьева, 27 лет, Тбилиси:
26 апреля.
...
Утром ходили в Ботанический сад. Сережа радуется каждому расцветающему растению: «Видишь, этот рождается». «Иудино дерево» не особенно нам нравится, несмотря на то что яркие лиловатые пятна цветов, покрывающие его сверху донизу, очень выделяются на фоне других деревьев, особенно на склоне оврагов. Ярко — но не радует взгляд.
Вечером мы ненадолго зашли к Гаукам, где были Книпперы и Шапорин. Маша Книппер рассказала мне, что ее мама, увидев меня с Сережей на улице, спросила Машу: «Кто это? Я часто вижу их. Это такие влюбленные, такие влюбленные». А, оказывается, тбилисские приятельницы Маши обратились к ней: «Какая замечательная вещь “Ромео и Джульетта” Прокофьева! Как же он может ходить с авоськой?!». Маша заметила, что Прокофьеву тоже надо кушать, на что они возразили: «Пусть лучше не кушает — и не ходит с авоськой». Я понимаю, что не идеал — хождение Сережи за покупками, — он свободно может не ходить, но мы так привыкли делить всё — и трудное, и поэтическое, что всё переживаемое вместе становится дорогим для нас.
У Гаука не засиделись, но на обратном пути Книпперы затащили нас к себе в номер (они тоже живут в гостинице «Тбилиси»). Маша поставила на стол две бутылки вина и банку фаршированного перца, выданную им в связи с предстоящей поездкой в Москву. Разговор шел о музыкальных делах. Шапорин, являющийся сейчас руководителем Ансамбля Красноармейской песни и пляски Тбилиси, просил Сережу и меня написать для этого ансамбля песни, посвященные Отечественной войне.
Лидия Чуковская, 35 лет, Ташкент(NN - Анна Ахматова):
26 апреля. Два дня — вчера и позавчера — сплошь провела у NN над ее книгой. Более всего времени ушло на исправление мазни машинисток и Беньяш. Но вчера уже NN прочла книжку всю подряд, внеся свои коррективы.
Мы повесили на дверях объявление: «я работаю». Сели за шахматный столик у окна. С пером в руке, задумчивая, NN выглядела очень величаво.
Она приказала вставить: «И в тайную дружбу с высоким», «Бесшумно ходили по дому», «Он длится без конца» — сказав, что это лучшие ее стихи. Перечитывая один отрывок из эпических мотивов, она спросила: «Вы чувствуете, что в глубине этого лежат терцины». Перечитывая «Мужество» — «я хотела: и от срама спасем».
Взяла в руки «Anno Domini» (достала у Слетова): — «Насколько эта книга лучше того, что осталось при отборе! Там — чувствуется время, а тут получились какие-то абстрактные, любовные стишки».
И вдруг произнесла строчки:
И на лугу подснежники белеют
Давным-давно простившие меня.
«Как это чудесно. Это — Колины. Он прислал матери с войны. Я так жалею, что не записала. Она обрадовалась, когда я сказала, что это хорошо. Она ведь сама не понимает, она темная, помраченная».
Если восьмистишия отпечатаны были с пробелом — по четыре строки — NN сердилась: «так никогда нельзя делать. И вообще строф у меня почти не бывает».
Очень беспокоилась о том, что нету дат и не может их вспомнить. Липко обещал достать книги у какой-то дамы, но надул.
Примечание:
Коля – Н. С. Давиденков.
Ахматова цитирует его четверостишие «Подснежники»:
Цветы в снегу! Я ехал между ними,
Не торопил усталого коня…
Подснежники казались мне святыми,
За все грехи, простившими меня.