6 мая 1942 года
в дневниках
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, Ленинград:
6 мая. 319[-й] день войны. Среда. Сегодня Юрьев день — весенний, голодный. Есть еще осенний — тот холодный. Мой «день ангела» — Георгия-Землепашца, мифического героя, поразившего Змия-дракона, пожиравшего людей. Святой Георгий на коне с копьем, пронзающий чудовище-гадину, был очень распространен в изображении иконописи и художников (живописцев). Изображение это было древним гер бом Москвы и находилось на государственном гербе — посередине двуглавого орла.
С этим весенним Егорьевым днем в крестьянском быту связан обычай первого выгона скотины в поле весной и печальна; память о кабале, связанной с осенним Георгием. Помню этот день за 50 лет. 25 праздничных и 25 простых будничных дней, когда я окончательно отказался от «дня ангела», перенес свой «праздник» на 3 (15) марта — день моего рождения. Но сегодня милая М. Ф. захотела устроить праздник. Из полученной муки испекла булку, испекла калач! Разве не праздник! И я чувствую себя так как в детстве, в этот, как мне казалось, особенный такой день. Да он, с 1894 года, и был к тому же «царским днем». Царица была именинница в этот день. Город украшали флагами, вечером горела иллюминация, все были нарядные и праздничные. И я был праздничный. У нас собирались родственники, знакомые. Я был вне себя от радости, когда видел в руках приходящего сверток с подарком... Ушедший быт...
Днем. В Академии (в Ленинграде) бедовое время. Делят полученные продукты, т. е. еще не делят, а дерутся за дележку, которая предстоит. Никто не знает, кто и сколько должен получить; все покрыто мраком тайны. Но «акулы» тут как тут. Есть индивидуальные и общие посылки для учреждений; они находятся уже в Гл[авном] здании Академии. О них никто ничего не говорит. Но есть 10 тонн продуктов, еще не доставленных с Ладожского озера, о чем я упоминал. И за них идет генеральный бой между доставившими и представителями города; параллельно идут мелкие стычки, которые ведутся партизански «кандидатами» на получение ожидаемой выдачи. Итак, сейчас это «самое главное». Нет, точнее, еще более главное — получение разрешения на усиленное питание. Но чтобы пройти через комиссию, нужно потерять много времени, сил и здоровья. Одному сотруднику так и ответили, когда тот заявил, что он истощен и может не дождаться усиленного питания, что он не может стоять в очереди: «Ну, упадете в таком случае в очереди, а потом получите пропуск на усиленное питание». Витаминов прислано в Академию очень мало и получат флакончики единицы. За них также идет тяжелая «драчка». Что ж делать! Такова наша горемычная жизнь. Не защита родины сейчас вливает во многих энергию, а самая неприкрашенная борьба за свое бренное существование. Как историк должен и эти будни осветить. Скучно писать об этом. Но нельзя и умалчивать.
В «Л[енинградской] пр[авде]» напечатано письмо В. Л. Комарова, президента нашей Академии, с приветствием ленинградцам ко дню 1 Мая. Он пишет о героическом труде и ожесточенных битвах с врагом ленинградцев.
«Ленинград стал символом непревзойденного мужества, упорства и отваги».
Ленинградцы защищают не только свой город-красавец, «они защищают общее важное дело всего человечества, его науку, культуру, цивилизацию».
Я все записываю. Когда я выходил из Главного здания, подъехал чистенький автомобиль — ЗиС. Из него выскочили двое хорошо одетых и упитанных мужчин. Как оказалось потом, это приехали за именными пайками, присланными из Казани от «родных и знакомых». Индивидуальные посылки не для нас оказались! То же, что мы должны получить, еще не «отоварено»...
6 часов вечера. По радио завыла сирена — тревога. Облачно. Вероятно, стервятники прорываются к городу над облаками. Через полчаса — отбой... Не выходили из-за стола, продолжали обедать... И все-таки оказалось, что бомба или снаряд, попавшие в дом на углу 14-й линии и Большого просп[екта], зажгли его. Пожар продолжается. Вот и разбирай тут не спеша свои коллекции и рукописи!
Лидия Чуковская, 35 лет, Ташкент (NN - Анна Ахматова)
6 мая. Вечером сидела у NN втроем с Раневской. NN грустна, бледна, худо выглядит. Кроме всего прочего, ее очень волнует история с книгой. Тихонов к ней не идет и ей ничего не докладывает, а слухи уже носятся: что он недоволен составом, что стихов “мало” и т. д. NN нисколько не обольщается насчет того, что значит это “мало”.
Я слышала, что накануне, сидя у Радзинских, NN в шутливой форме предложила основать «общество людей, не говорящих худо о своих ближних». Я затронула эту тему, сказав, что я не смогла бы быть членом этого общества. NN откликнулась очень горячо и строго и произнесла один из своих великолепных грозных монологов, который я постараюсь воспроизвести:
«Разумеется, я не намерена организовывать никакого общества. Я просто хотела в деликатной форме намекнуть присутствующим, что я не желаю слышать каждую минуту какую-нибудь гадость об одном из наших коллег — будь то Уткин, П. или Городецкий. Мы здесь все живем так тесно, что нужно принимать специальные меры, чтобы сохранять минимальную чистоту воздуха. Зак говорил, что в эмиграции к каждой фамилии, как у испанцев “дон”, механически приставлялось “вор” — до того люди дошли. Вот и у нас скоро будет: воровка Чуковская, воровка Ахматова... Будет, уверяю вас!.. И говорят ведь чушь собачью, невесть что. Это очень легко проверить, если вспомнить, что говорят люди о нас самих. До какой степени это на нас не похоже. Когда я вспоминаю, что говорят обо мне, я всегда думаю: “Бедные Шаляпин и Горький! По-видимому, все, что о них говорят — такая же неправда”. У меня был такой случай: в одном доме меня познакомили с дамой. Потом, через несколько дней, узнаю: дама рассказывает, будто она была моей соседкой, когда я была замужем за Островским. Но я никогда ни за каким Островским замужем не была. Оказывается: замужем за Островским была Наталья Грушко. Для дамы женщина-поэт ассоциировалась именно с Грушко. Вот и получилось»…
— С той минуты ко всем вашим мужьям неизменно присчитывался Островский. Плюс Островский, — сказала Раневская.
— «Именно так», — подтвердила NN.
Иван Бунин, 71 год, Франция:
6 мая. Среда. [...] Очень грустно и скучно — погибаю в одиночестве. Ни души даже знакомой. И все воспоминания, воспоминания.
Вчера был в Cannes — зачем? Да, в синема Vox, смотрел La grande farandole — Fred Astaire и Ginger Rogers. Изумительно танцуют — опять был восхищен чрезвычайно.
Англичане захватывают (верно, уже захватили) Мадагаскар. Французское негодование.
Читаю «La mêmorial de Sainte Hêlène (Comte de la Cases)». Чувствую и себя на S. Hêlène. Страшно подумать, что он должен был чувствовать. А все-таки жил, диктовал, упивался прежней славой, надеялся. [...]
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, Ленинград:
6 мая. 319[-й] день войны. Среда. Сегодня Юрьев день — весенний, голодный. Есть еще осенний — тот холодный. Мой «день ангела» — Георгия-Землепашца, мифического героя, поразившего Змия-дракона, пожиравшего людей. Святой Георгий на коне с копьем, пронзающий чудовище-гадину, был очень распространен в изображении иконописи и художников (живописцев). Изображение это было древним гер бом Москвы и находилось на государственном гербе — посередине двуглавого орла.
С этим весенним Егорьевым днем в крестьянском быту связан обычай первого выгона скотины в поле весной и печальна; память о кабале, связанной с осенним Георгием. Помню этот день за 50 лет. 25 праздничных и 25 простых будничных дней, когда я окончательно отказался от «дня ангела», перенес свой «праздник» на 3 (15) марта — день моего рождения. Но сегодня милая М. Ф. захотела устроить праздник. Из полученной муки испекла булку, испекла калач! Разве не праздник! И я чувствую себя так как в детстве, в этот, как мне казалось, особенный такой день. Да он, с 1894 года, и был к тому же «царским днем». Царица была именинница в этот день. Город украшали флагами, вечером горела иллюминация, все были нарядные и праздничные. И я был праздничный. У нас собирались родственники, знакомые. Я был вне себя от радости, когда видел в руках приходящего сверток с подарком... Ушедший быт...
Днем. В Академии (в Ленинграде) бедовое время. Делят полученные продукты, т. е. еще не делят, а дерутся за дележку, которая предстоит. Никто не знает, кто и сколько должен получить; все покрыто мраком тайны. Но «акулы» тут как тут. Есть индивидуальные и общие посылки для учреждений; они находятся уже в Гл[авном] здании Академии. О них никто ничего не говорит. Но есть 10 тонн продуктов, еще не доставленных с Ладожского озера, о чем я упоминал. И за них идет генеральный бой между доставившими и представителями города; параллельно идут мелкие стычки, которые ведутся партизански «кандидатами» на получение ожидаемой выдачи. Итак, сейчас это «самое главное». Нет, точнее, еще более главное — получение разрешения на усиленное питание. Но чтобы пройти через комиссию, нужно потерять много времени, сил и здоровья. Одному сотруднику так и ответили, когда тот заявил, что он истощен и может не дождаться усиленного питания, что он не может стоять в очереди: «Ну, упадете в таком случае в очереди, а потом получите пропуск на усиленное питание». Витаминов прислано в Академию очень мало и получат флакончики единицы. За них также идет тяжелая «драчка». Что ж делать! Такова наша горемычная жизнь. Не защита родины сейчас вливает во многих энергию, а самая неприкрашенная борьба за свое бренное существование. Как историк должен и эти будни осветить. Скучно писать об этом. Но нельзя и умалчивать.
В «Л[енинградской] пр[авде]» напечатано письмо В. Л. Комарова, президента нашей Академии, с приветствием ленинградцам ко дню 1 Мая. Он пишет о героическом труде и ожесточенных битвах с врагом ленинградцев.
«Ленинград стал символом непревзойденного мужества, упорства и отваги».
Ленинградцы защищают не только свой город-красавец, «они защищают общее важное дело всего человечества, его науку, культуру, цивилизацию».
Я все записываю. Когда я выходил из Главного здания, подъехал чистенький автомобиль — ЗиС. Из него выскочили двое хорошо одетых и упитанных мужчин. Как оказалось потом, это приехали за именными пайками, присланными из Казани от «родных и знакомых». Индивидуальные посылки не для нас оказались! То же, что мы должны получить, еще не «отоварено»...
6 часов вечера. По радио завыла сирена — тревога. Облачно. Вероятно, стервятники прорываются к городу над облаками. Через полчаса — отбой... Не выходили из-за стола, продолжали обедать... И все-таки оказалось, что бомба или снаряд, попавшие в дом на углу 14-й линии и Большого просп[екта], зажгли его. Пожар продолжается. Вот и разбирай тут не спеша свои коллекции и рукописи!
Лидия Чуковская, 35 лет, Ташкент (NN - Анна Ахматова)
6 мая. Вечером сидела у NN втроем с Раневской. NN грустна, бледна, худо выглядит. Кроме всего прочего, ее очень волнует история с книгой. Тихонов к ней не идет и ей ничего не докладывает, а слухи уже носятся: что он недоволен составом, что стихов “мало” и т. д. NN нисколько не обольщается насчет того, что значит это “мало”.
Я слышала, что накануне, сидя у Радзинских, NN в шутливой форме предложила основать «общество людей, не говорящих худо о своих ближних». Я затронула эту тему, сказав, что я не смогла бы быть членом этого общества. NN откликнулась очень горячо и строго и произнесла один из своих великолепных грозных монологов, который я постараюсь воспроизвести:
«Разумеется, я не намерена организовывать никакого общества. Я просто хотела в деликатной форме намекнуть присутствующим, что я не желаю слышать каждую минуту какую-нибудь гадость об одном из наших коллег — будь то Уткин, П. или Городецкий. Мы здесь все живем так тесно, что нужно принимать специальные меры, чтобы сохранять минимальную чистоту воздуха. Зак говорил, что в эмиграции к каждой фамилии, как у испанцев “дон”, механически приставлялось “вор” — до того люди дошли. Вот и у нас скоро будет: воровка Чуковская, воровка Ахматова... Будет, уверяю вас!.. И говорят ведь чушь собачью, невесть что. Это очень легко проверить, если вспомнить, что говорят люди о нас самих. До какой степени это на нас не похоже. Когда я вспоминаю, что говорят обо мне, я всегда думаю: “Бедные Шаляпин и Горький! По-видимому, все, что о них говорят — такая же неправда”. У меня был такой случай: в одном доме меня познакомили с дамой. Потом, через несколько дней, узнаю: дама рассказывает, будто она была моей соседкой, когда я была замужем за Островским. Но я никогда ни за каким Островским замужем не была. Оказывается: замужем за Островским была Наталья Грушко. Для дамы женщина-поэт ассоциировалась именно с Грушко. Вот и получилось»…
— С той минуты ко всем вашим мужьям неизменно присчитывался Островский. Плюс Островский, — сказала Раневская.
— «Именно так», — подтвердила NN.
Иван Бунин, 71 год, Франция:
6 мая. Среда. [...] Очень грустно и скучно — погибаю в одиночестве. Ни души даже знакомой. И все воспоминания, воспоминания.
Вчера был в Cannes — зачем? Да, в синема Vox, смотрел La grande farandole — Fred Astaire и Ginger Rogers. Изумительно танцуют — опять был восхищен чрезвычайно.
Англичане захватывают (верно, уже захватили) Мадагаскар. Французское негодование.
Читаю «La mêmorial de Sainte Hêlène (Comte de la Cases)». Чувствую и себя на S. Hêlène. Страшно подумать, что он должен был чувствовать. А все-таки жил, диктовал, упивался прежней славой, надеялся. [...]