20 мая 1937-го года. Высадка на Северный полюс
первой поляной экспедиции. Из дневника Эрнста Кренкеля:
20 - 21 мая.
Рудольф — Северный полюс.
Наконец погода нам улыбнулась. Мошковский с синоптиком Дзердpеевским ходили на высоту 3 000 метров на замечательном самолетике У-2. Дзердpеевский благословляет вылет.
Время послеобеденное, надо стряхнуть с себя легкую истому после хорошего обеда.
У дверей главного дома появляется местный транспорт. Тягач — мощный 60-сильный «Сталинец». К нему прицеплены сани, огромные бревна служат полозьями, поверху они покрыты трехдюймовыми досками. Это скорее плот, а не сани. На этих санях рудольфовцы до нашего прилета перебросили наверх сотни бочек бензина и масла, создав на куполе ледника отличную авиабазу.
«Сталинец» пыхтит в ожидании пассажиров.
Личные вещи давно уже находятся на самолетах. Остались лишь фотоаппараты и зубные щетки. Однако набирается всякий скарб. Штурманы со своими планшетами и астрономическими приборами, радисты со свежеэаряженными аккумуляторами размещаются на санях. Что-то забыли — просят обождать. Наконец все в сборе.
Наша четверка обросла, конечно, всякими кулечками и пакетиками. Стараемся побольше напихать в карманы, чтобы потом не разорить наших летчиков. Ведь драка идет за каждые 100 граммов. В карманах у нас и лишние пачки папирос, и питьевая сода, и горсть гвоздей. В наволочке везем селедки, и соседи справедливо возмущены вытекающим рассолом. Мы их успокаиваем: «Если рассол вытечет, самолету будет легче».
Тепло прощаемся с рудольфовцами. Они много поработали над созданием идеальной лётной базы...
Ну, двинулись. Собаки, привязанные для порядка к колышкам, провожают нас бурным лаем. До аэродрома около 4 километров. Дорога идет все время в гору, вверх по мощному леднику. На его куполе расположена самая северная в мире авиабаза, самый северный аэродром.
Путешествие длится около часа, наши сани двигаются отнюдь не скорее пешехода. Свесив ноги, мирно болтаем, покуриваем, отворачиваем лицо от холодного ветра.
Солнце и снег ослепляют. Надо надеть очки. Постройки станции становятся все меньше. Мы ползем в гору.
Открывается замечательный вид на юг. Видны острова и угрюмые мысы, расположенные по восточной стороне Британского канала, В море большие разводья, лед мелкобитый, торосистый.
Вдали на горизонте ослепительно сверкают отдельные торосы.
Поднялись чуть выше. Теперь открылась панорама бухты Теплиц-бай. Отсюда многие незадачливые иностранные экспедиции грозились достичь Северного полюса.
Местами «Сталинец» глубоко зарывается в фирновый снег, покрывающий ледник. В предвидении резких толчков часть пассажиров слезает, «Сталинец» под прямым углом выворачивается из снега и опять ползет вперед.
Вот и купол. Сейчас исчезнет из виду радиостанция.
Прибыв на аэродром, идем к самолетам, чтобы рассовать нашу контрабандную мелочь и помочь механикам в приготовлении самолета. Пургой сильно занесло лыжи самолетов. Надо глубокие и широкие траншеи.
Несколько дней тому назад был снег. На оранжевых крыльях самолетов его пригрело солнышком, и теперь он крепко-накрепко примерз. Никакая щетка его не берет, а чистить надо. Даже не столько из-за веса, сколько из-за обтекаемости крыла. Человек по 6—8 орудуют у каждого крыла. Вооружившись палками, они выбивают снег из ребристых складок. Шум стоит невероятный.
К концу работы возникло хорошее рационализаторское предложение. Трактор подтащил мощную водогрейку, на крыло подали шланг, и кипяток мгновенно смыл все остатки снега. Густыми клубами валит пар.
Тем временем лихо работает, вызывая общее восхищение, самолет У-2. Этот самолет все время на побегушках, настоящее авиатакси. У-2 доставил Отто Юльевича и тут же улетел обратно на станцию. Вскоре появился Дзердзеевский с последними сообщениями о погоде. На купол наползал туман. Погода явно портилась. Вскоре все кругом закрыло: туман, клубясь, укладывался на купол. Однако имелись успокоительные сведения. «Туман не надолго», утверждал синоптик. Собственно говоря, успокаивать нас не приходилось. Мы уже привыкли ждать и весьма хладнокровно относиться к капризам погоды...
Произведен пробный пуск моторов самолета Водопьянова. Все готово. Дело только за погодой, а она плохая. Все же механики продолжают копаться в моторах.
Удивительное племя — механики. Первыми приходят на самолет, последними его покидают. Кажется, ну вот буквально уже все готово. Но нет. Они все-таки находят какую-то работу: переделывают, улучшают, изобретают.
Первым бортмехаником на Н-170 — Флегонт Бассейн. В 1919 году в каком-то штабе он выпросил бренные останки разбитого самолета, отвез домой и у себя на дворе отремонтировал. Затем долго ходил в штаб, прося кого-нибудь из летчиков опробовать самолет в воздухе. От него отмахивались, как от назойливой мухи: не приставай, мол, с твоим гробом. Тогда Бассейн рассвирепел, сел в самолет и, не будучи пилотом, сам поднялся в воздух, сделал несколько кругов и благополучно сел. Внизу ошеломленные штабисты долго спрашивали друг у друга, кто это летает. Потом для порядка Бассейн
несколько дней отсидел в гауптвахте, но за ним укрепилась слава отличного авиатора и механика.
Перед тем как купол покрыло туманом, самолет У-2 доставил со станции — в огромных термосах — горячий ужин из двух блюд. Чтобы не было свалки, у термосов, их сопровождал всеми уважаемый Василий Васильевич Курбатов — станционный повар.
Бедный, бедный Жюль Верн! Мы, советские люди, тревожим твой почтенный прах, и ты, возможно, переворачиваешься в гробу.
На самом северном аэродроме мира, па куполе ледника, поднявшегося на 300 метров над уровнем ледового моря, ревут 4 000 лошадиных сил первого самолета, идущего к полюсу. До этого сюда, на купол, трактор привез готовый дощатый дом, сейчас самолет доставил в термосах прекрасный ужин, и его раздает повар в белом фартуке. Вот и придумай что-либо более будничное и вместе с тем более фантастическое.
Ужин, в несколько очередей из-за малого количества посуды, закончен. Единственная пара коек занята. Народу много, мест мало.
Хочется спать. Нахожу замечательный закуток между стеной и двумя бочками с керосином. Здесь можно лечь то ли на спину, то ли боком, во всяком случае можно втиснуться. Керосиновая лужа не смущает, ее можно прикрыть резиновым мешком.
Экипаж самолета не спит: время от времени прогреваются моторы. Поминутно открывается дверь. Перекладываяеь с бока на бок, слышу разговоры о погоде—погода улучшается, туман рассеивается...
...Никто полным голосом не произнес слова «вылетаем», но в одно мгновение это стало ясным. Казалось, должна была быть хотя бы маленькая суматоха. Ничего подобного.
Плотнее застегнулись. Зная; что и в тихую погоду под струей тысячесильных моторов болтающиеся тесемки больно хлещут по лицу, невольно тянешься руками к ушанке.
Командование решило, что сначала пойдет один самолет Н-170 — самолет Водопьянова. Он должен совершить посадку на полюсе, обставить площадку сигналами и, держа радиосвязь с о. Рудольфа, в зависимости от погоды дать приказ о вылете остальным трем самолетам.
Еще несколько лопат снега выкидываем из глубоких траншей, по которым пройдут лыжи самолета. Пятясь задним ходом, подходят два «Сталинца». Они должны сдвинуть с места примерзший, тяжело груженный самолет.
Погода отличная. Пятый час утра по московскому времени. Где-то далеко к югу над архипелагом держится туман. Остальной горизонт чист, предельно ясен.
Сняты чехлы, механики дают полные обороты, проверяя моторы, — достаточно ли они прогреты. За самолетом вздымается алмазная снежная пыль. Рев моторов заглушает человеческую речь, и, как всегда, именно в этот момент начинаются всяческие дружеские пожелания и напутствия. Если на них ответить словами: «ага, хорошо, обязательно», то, думается, большой ошибки не будет.
Милейший доктор о. Рудольфа желает нас снять. Именно таким я представляю себе приветливых чеховских героев; доктор сам немного похож на Чехова. Однако его фотоаппарата мы боимся. Этот аппарат, очевидно, был последним воплем техники на парижской выставке 1876 года. Светосила его такова, что при ярком солнечном свете нужно крепко держаться друг за друга, чтобы изображение на негативе не было смазано. Поэтому доктор предпочитает снимать группы флегматичных людей.
Водопьянов и Бабушкин уже на своих пилотских местах. Насквозь виден так называемый «Моссельпром» (штурманская рубка). В нем хозяйничает флагштурман экспедиции Спирин.
Пора собираться. Рысью обегаем провожающих. Со всеми целуемся, хотя удовольствие это посредственное — у нас, да и у всех, ’От мороза усы мокрые, текут носы. Но в таких тонкостях сейчас разбираться некогда.
Из самолета выкинуто для облегчения все, что только можно. Сняты всякие крепления, подставки для приборов, легкие откидные сидения. Размещаемся втроем в центроплане. Федоров находится впереди, он будет помогать Спирину во время полета.
Сидим на баулах с теплой одеждой. Оставшиеся подходят, вернее, пролезают — сначала в люк, затем между штабелями продовольственных бидонов, через помещение механиков, через пилотское место. Вне самолета остался один лишь второй механик. Он будет следить, как тракторы сдвинут самолет, и по легкой, волочащейся по снегу лесенке влезет в самолет последним, на ходу.
Нам надлежит держать для него открытым люк и стоять на верхней ступеньке лесенки, чтобы ее лапки не соскочили с края люка.
Вот легкий рывок, моторы дают максимальные обороты. В люк каскадом летит снежная пыль. Влезает Гутовский и тут же машет рукой: «Проходите, мол, вперед, а то тяжело пилоту на взлете отрывать машину». Это нам хорошо известно; хотя и не хочется, но надо подчиниться. К счастью, радист Иванов поручил мне попридержать самолетную радиостанцию. Отсюда можно кое-как дотянуться до окошка и наблюдать момент взлета.
Самолет убыстряет бег. Толчки учащаются, внутри все гудит и резонирует. Вот проскочил мимо нас домик, группа машущих руками людей. Поднимаемся ли? Сколько было споров, разговоров и опасений — ведь машина предельно нагружена.
Машина начала свой бег с высшей точки купола ледника. Было решено использовать естественную покатость, чтобы оторвать тяжелую машину. Сейчас два варианта: или оторваться, или с разбегу соскочить с 15-метрового отвесного 'ледника на морской лед. Мы предпочитаем первый вариант.
Моторы, видимо, отдают все, что могут. Значит, работают 4 000 лошадок. Богатый выезд! Славные лошадки! Но вот толчки стихают. Еще один легонький толчок. Время 4 часа 50 минут.
Итак, мы оторвались, мы в воздухе.
Взлет произведен мастерски.
В самолете радость. Говорить нельзя, всё заглушают моторы, но поднятые большие пальцы и радостные кивки говорят о наших чувствах.
Несколько мгновений по нами — и самолет покинул остров, большие разводья, мелкобитый лед. Однако — осторожность прежде всего. Водопьянов делает вираж влево. Под нами снова проплывают домики радиостанции. Ну, до свиданья, остров Рудольфа. Теперь долгие месяцы будем вспоминать о таких достижениях культуры, как печка, рукомойники, баня.
Жили мы тут, как сардинки в коробке, но всегда тепло будем вспоминать чудесный коллектив рудольфовцев, споры и сборы в кают-компании.
Пропали из виду домики, самолет постепенно набирает высоту, ложится на курс. «Ложится на курс»... Сухие слова. Голая техника. Самолет стал на победный путь, курс на полюс!
Наверняка радиомаяк уже монотонно бубнит буквы «Н» и «А». Он показывает нам путь.
Десятки полярных станций непрерывно следят за нашим самолетом. В Москве волнуются синоптики, давшие прогнозы погоды. От шквалистых ветров предельно нагруженному самолету непоздоровится.
Наши сообщения о самолете доходят до Москвы в течение нескольких минут.
Едва отлетев от о. Рудольфа, плохо его различаем. Ровный ледяной купол покатостью уходит в море, покрытое льдом. А ведь сейчас отличная солнечная погода, видимость предельно хорошая, и все же остров плохо выделяется на общем фоне льда и неба.
Для облегчения работы пилота нам предложили перейти поближе к центру тяжести самолета. Стоим около механиков. На пультах механиков огромное количество различных приборов. Каждый мотор имеет свои приборы. Ровно и неуклонно стрелки маячат на цифре «1600» — это число оборотов мотора в минуту.
«1600» — абстрактное понятие. Более близок сердцу мерцающий круг трехлопастного винта. Иногда солнце освещает винт, и тогда как бы вспыхивает неугасимое пламя.
Стараешься сжаться, вдавиться в стенку. Чувствуешь себя виноватым обладателем никчемных в эту минуту рук и ног, которые мешают механикам.
Ширшов через окошко с левого борта время от времени фотографирует льды. Интересно проследить, как по мере продвижения на север изменяется их характер. Пока под нами широкие трещины, крупных полей нет. Мы меряем всё на свой аршин: поля такие, что садиться на них самолету было бы скучно.
Механики поочередно исчезают в левом крыле самолета. Потом первый бортмеханик идет к Водопьянову, что-то кричит ему на ухо. Разговор кончается быстро. Бассейн с бесстрастным лицом опять становится у пульта управления. Остальных механиков не видно. Но вот они по очереди появляются. Неурочный спрос на марлю и иод: заливаются многочисленные порезы на руках.
Лишь после посадки мы, пассажиры, узнали, в чем было дело. Вскоре после вылета с о. Рудольфа потек радиатор одного мотора. Это грозило тяжелыми последствиями: перегревом мотора и выходом его из строя.
По очереди в темноте, в невероятной тесноте, лежа вниз головой, голыми руками на 20-градусном морозе механики собирали незамерзающую жидкость тряпкой в ведро и лили ее обратно в радиатор. Эта работа длилась до момента посадки.
Одеты мы тепло. Меховые рубашки с капюшонами, меховые брюки, меховые чулки и меховые сапоги. Но мороз сказывается. Развлекаешься тем, что шевелишь пальцами ног. Топать ногами для согревания их в самолете не полагается.
После двух часов полета нам Расположились на своих пожитках, окошек.
Папанин мирно клюет носом. (Об следует до полета, конечно, не было исполнено.) Ширшов все время записывает характер видимого льда.
Не прошло и часа после вылета с о. Рудольфа, как впереди по курсу появились легкие редкие облака. Затем, дальше к северу, они стали уплотняться. Самолет постепенно набирает высоту. Во втором часу идем уже над сплошной облачностью на высоте 1 500—1 700 метров.
Очень редко открываются маленькие оконца в облаках, и внизу смутно виднеются трещины. Они менее широки, чем в районе о. Рудольфа.
Самолет с трудом набирает высоту, иногда пронзая легкое облако.
Тускнеет солнце. Меняется окраска оранжевого крыла.
Не будет ли обледенения? Не сядет ли переохлажденная влага на крылья стремительно несущегося сквозь облака самолета? Нет, обледенения нет.
С каждым часом опасность становится меньше. Каждый час самолет становится легче.
Мимо нас часто проходят Спирин и Федоров. У обоих в руках астрономические приборы. Открывается верхний кормовой люк самолета. Спирин высовывает полголовы наружу, крепко прижимается Затылком к самолету, смотрит в прибор. Однако струя воздуха настолько сильна, что прибор невозможно удержать. Спирин явно недоволен. Он пробирается в самый хвост самолета: из более защищенного люка легче сделать наблюдение солнца.
Истекает шестой час полета. Спирин и Федоров вдруг забегали и оживились.
С сияющим лицом Женя кричит мне в ухо:
— Полюс!
Инстинктивное движение к оконцу. Надо посмотреть, как выглядит, хотя бы сверху, Северный полюс. Увы! Под нами все та же ровная, местами клубящаяся поверхность облаков.
По стенам внутри побежали солнечные зайчики. Самолет делает большой плавный круг, сходит с прямого курса. Скоро посадка.
Сердобольные люди учили нас, как надо вести себя при посадке на неподготовленном аэродроме:
«Упритесь ногами и руками в стойки, но так, чтобы перед физиономией не было никаких предметов».
Поступили согласно этой инструкции. Всем трем хорошо, но у Жени Федорова руки заняты ящиком с хронометрами. Он считает, что лучше разбить лицо, чем драгоценные для нас приборы. Усаживаем его среди мягких баулов, как в гнездышко.
Механики разматывают через весь самолет, от хвоста к пилотскому месту, стальной тросик.
Большими виражами с высоты 2 000 метров уходим вниз. Вот и облака. Меркнет солнце. Освещение становится серым, скучным.
Вдруг в нос ударяет едкий запах горелой резины. Очевидно, у Симы Иванова [Серафим Иванов — флаградист флагманского самолета СССР-Н-170 М. В. Водопьянова. — Прим. ред.] в самолетной радиостанции короткое замыкание и, судя по запаху, весьма основательное.
Для того чтобы понять, что значит искра или короткое замыкание на самолете, где кругом в баках много тонн бензина, где сам воздух насыщен парами бензина, нужно побывать на самолете и понюхать гарь.
Продолжаем идти на посадку.
Все еще облака. Когда они кончатся? А может быть, внизу тумак лежит на поверхности льда?
На высоте 500 метров выходим из облаков.
Большие поля, гряды торосов, неширокие трещины. Водопьянок осмотрительно выбирает наиболее благоприятное место, делает несколько кругов. Круги сужаются, очевидно пилот уже нацелился на определенное место.
Ну, кажется, идем на посадку.
Нет, не посадка, а крутой вираж. Настолько крутой, что дух захватывает. Ждем, что сдвинутся наши крепко привязанные грузы к шарахнут по борту самолета. Виражи уже над самым льдом. Высоко-высоко задирается правое крыло.
Затем мгновенно самолет выравнивается. Приближаются торосы. Идем совсем низко, всего на высоте 5—10 метров. Что за чорт! Под правым крылом мелькнул огромный торос. Еще ниже, еще...
Моторы сбавили обороты. Посадка.
Маленькая пробежка, всего лишь 240 шагов, и самолет стал.
Ура! Мы на полюсе!
20 - 21 мая.
Рудольф — Северный полюс.
Наконец погода нам улыбнулась. Мошковский с синоптиком Дзердpеевским ходили на высоту 3 000 метров на замечательном самолетике У-2. Дзердpеевский благословляет вылет.
Время послеобеденное, надо стряхнуть с себя легкую истому после хорошего обеда.
У дверей главного дома появляется местный транспорт. Тягач — мощный 60-сильный «Сталинец». К нему прицеплены сани, огромные бревна служат полозьями, поверху они покрыты трехдюймовыми досками. Это скорее плот, а не сани. На этих санях рудольфовцы до нашего прилета перебросили наверх сотни бочек бензина и масла, создав на куполе ледника отличную авиабазу.
«Сталинец» пыхтит в ожидании пассажиров.
Личные вещи давно уже находятся на самолетах. Остались лишь фотоаппараты и зубные щетки. Однако набирается всякий скарб. Штурманы со своими планшетами и астрономическими приборами, радисты со свежеэаряженными аккумуляторами размещаются на санях. Что-то забыли — просят обождать. Наконец все в сборе.
Наша четверка обросла, конечно, всякими кулечками и пакетиками. Стараемся побольше напихать в карманы, чтобы потом не разорить наших летчиков. Ведь драка идет за каждые 100 граммов. В карманах у нас и лишние пачки папирос, и питьевая сода, и горсть гвоздей. В наволочке везем селедки, и соседи справедливо возмущены вытекающим рассолом. Мы их успокаиваем: «Если рассол вытечет, самолету будет легче».
Тепло прощаемся с рудольфовцами. Они много поработали над созданием идеальной лётной базы...
Ну, двинулись. Собаки, привязанные для порядка к колышкам, провожают нас бурным лаем. До аэродрома около 4 километров. Дорога идет все время в гору, вверх по мощному леднику. На его куполе расположена самая северная в мире авиабаза, самый северный аэродром.
Путешествие длится около часа, наши сани двигаются отнюдь не скорее пешехода. Свесив ноги, мирно болтаем, покуриваем, отворачиваем лицо от холодного ветра.
Солнце и снег ослепляют. Надо надеть очки. Постройки станции становятся все меньше. Мы ползем в гору.
Открывается замечательный вид на юг. Видны острова и угрюмые мысы, расположенные по восточной стороне Британского канала, В море большие разводья, лед мелкобитый, торосистый.
Вдали на горизонте ослепительно сверкают отдельные торосы.
Поднялись чуть выше. Теперь открылась панорама бухты Теплиц-бай. Отсюда многие незадачливые иностранные экспедиции грозились достичь Северного полюса.
Местами «Сталинец» глубоко зарывается в фирновый снег, покрывающий ледник. В предвидении резких толчков часть пассажиров слезает, «Сталинец» под прямым углом выворачивается из снега и опять ползет вперед.
Вот и купол. Сейчас исчезнет из виду радиостанция.
Прибыв на аэродром, идем к самолетам, чтобы рассовать нашу контрабандную мелочь и помочь механикам в приготовлении самолета. Пургой сильно занесло лыжи самолетов. Надо глубокие и широкие траншеи.
Несколько дней тому назад был снег. На оранжевых крыльях самолетов его пригрело солнышком, и теперь он крепко-накрепко примерз. Никакая щетка его не берет, а чистить надо. Даже не столько из-за веса, сколько из-за обтекаемости крыла. Человек по 6—8 орудуют у каждого крыла. Вооружившись палками, они выбивают снег из ребристых складок. Шум стоит невероятный.
К концу работы возникло хорошее рационализаторское предложение. Трактор подтащил мощную водогрейку, на крыло подали шланг, и кипяток мгновенно смыл все остатки снега. Густыми клубами валит пар.
Тем временем лихо работает, вызывая общее восхищение, самолет У-2. Этот самолет все время на побегушках, настоящее авиатакси. У-2 доставил Отто Юльевича и тут же улетел обратно на станцию. Вскоре появился Дзердзеевский с последними сообщениями о погоде. На купол наползал туман. Погода явно портилась. Вскоре все кругом закрыло: туман, клубясь, укладывался на купол. Однако имелись успокоительные сведения. «Туман не надолго», утверждал синоптик. Собственно говоря, успокаивать нас не приходилось. Мы уже привыкли ждать и весьма хладнокровно относиться к капризам погоды...
Произведен пробный пуск моторов самолета Водопьянова. Все готово. Дело только за погодой, а она плохая. Все же механики продолжают копаться в моторах.
Удивительное племя — механики. Первыми приходят на самолет, последними его покидают. Кажется, ну вот буквально уже все готово. Но нет. Они все-таки находят какую-то работу: переделывают, улучшают, изобретают.
Первым бортмехаником на Н-170 — Флегонт Бассейн. В 1919 году в каком-то штабе он выпросил бренные останки разбитого самолета, отвез домой и у себя на дворе отремонтировал. Затем долго ходил в штаб, прося кого-нибудь из летчиков опробовать самолет в воздухе. От него отмахивались, как от назойливой мухи: не приставай, мол, с твоим гробом. Тогда Бассейн рассвирепел, сел в самолет и, не будучи пилотом, сам поднялся в воздух, сделал несколько кругов и благополучно сел. Внизу ошеломленные штабисты долго спрашивали друг у друга, кто это летает. Потом для порядка Бассейн
несколько дней отсидел в гауптвахте, но за ним укрепилась слава отличного авиатора и механика.
Перед тем как купол покрыло туманом, самолет У-2 доставил со станции — в огромных термосах — горячий ужин из двух блюд. Чтобы не было свалки, у термосов, их сопровождал всеми уважаемый Василий Васильевич Курбатов — станционный повар.
Бедный, бедный Жюль Верн! Мы, советские люди, тревожим твой почтенный прах, и ты, возможно, переворачиваешься в гробу.
На самом северном аэродроме мира, па куполе ледника, поднявшегося на 300 метров над уровнем ледового моря, ревут 4 000 лошадиных сил первого самолета, идущего к полюсу. До этого сюда, на купол, трактор привез готовый дощатый дом, сейчас самолет доставил в термосах прекрасный ужин, и его раздает повар в белом фартуке. Вот и придумай что-либо более будничное и вместе с тем более фантастическое.
Ужин, в несколько очередей из-за малого количества посуды, закончен. Единственная пара коек занята. Народу много, мест мало.
Хочется спать. Нахожу замечательный закуток между стеной и двумя бочками с керосином. Здесь можно лечь то ли на спину, то ли боком, во всяком случае можно втиснуться. Керосиновая лужа не смущает, ее можно прикрыть резиновым мешком.
Экипаж самолета не спит: время от времени прогреваются моторы. Поминутно открывается дверь. Перекладываяеь с бока на бок, слышу разговоры о погоде—погода улучшается, туман рассеивается...
...Никто полным голосом не произнес слова «вылетаем», но в одно мгновение это стало ясным. Казалось, должна была быть хотя бы маленькая суматоха. Ничего подобного.
Плотнее застегнулись. Зная; что и в тихую погоду под струей тысячесильных моторов болтающиеся тесемки больно хлещут по лицу, невольно тянешься руками к ушанке.
Командование решило, что сначала пойдет один самолет Н-170 — самолет Водопьянова. Он должен совершить посадку на полюсе, обставить площадку сигналами и, держа радиосвязь с о. Рудольфа, в зависимости от погоды дать приказ о вылете остальным трем самолетам.
Еще несколько лопат снега выкидываем из глубоких траншей, по которым пройдут лыжи самолета. Пятясь задним ходом, подходят два «Сталинца». Они должны сдвинуть с места примерзший, тяжело груженный самолет.
Погода отличная. Пятый час утра по московскому времени. Где-то далеко к югу над архипелагом держится туман. Остальной горизонт чист, предельно ясен.
Сняты чехлы, механики дают полные обороты, проверяя моторы, — достаточно ли они прогреты. За самолетом вздымается алмазная снежная пыль. Рев моторов заглушает человеческую речь, и, как всегда, именно в этот момент начинаются всяческие дружеские пожелания и напутствия. Если на них ответить словами: «ага, хорошо, обязательно», то, думается, большой ошибки не будет.
Милейший доктор о. Рудольфа желает нас снять. Именно таким я представляю себе приветливых чеховских героев; доктор сам немного похож на Чехова. Однако его фотоаппарата мы боимся. Этот аппарат, очевидно, был последним воплем техники на парижской выставке 1876 года. Светосила его такова, что при ярком солнечном свете нужно крепко держаться друг за друга, чтобы изображение на негативе не было смазано. Поэтому доктор предпочитает снимать группы флегматичных людей.
Водопьянов и Бабушкин уже на своих пилотских местах. Насквозь виден так называемый «Моссельпром» (штурманская рубка). В нем хозяйничает флагштурман экспедиции Спирин.
Пора собираться. Рысью обегаем провожающих. Со всеми целуемся, хотя удовольствие это посредственное — у нас, да и у всех, ’От мороза усы мокрые, текут носы. Но в таких тонкостях сейчас разбираться некогда.
Из самолета выкинуто для облегчения все, что только можно. Сняты всякие крепления, подставки для приборов, легкие откидные сидения. Размещаемся втроем в центроплане. Федоров находится впереди, он будет помогать Спирину во время полета.
Сидим на баулах с теплой одеждой. Оставшиеся подходят, вернее, пролезают — сначала в люк, затем между штабелями продовольственных бидонов, через помещение механиков, через пилотское место. Вне самолета остался один лишь второй механик. Он будет следить, как тракторы сдвинут самолет, и по легкой, волочащейся по снегу лесенке влезет в самолет последним, на ходу.
Нам надлежит держать для него открытым люк и стоять на верхней ступеньке лесенки, чтобы ее лапки не соскочили с края люка.
Вот легкий рывок, моторы дают максимальные обороты. В люк каскадом летит снежная пыль. Влезает Гутовский и тут же машет рукой: «Проходите, мол, вперед, а то тяжело пилоту на взлете отрывать машину». Это нам хорошо известно; хотя и не хочется, но надо подчиниться. К счастью, радист Иванов поручил мне попридержать самолетную радиостанцию. Отсюда можно кое-как дотянуться до окошка и наблюдать момент взлета.
Самолет убыстряет бег. Толчки учащаются, внутри все гудит и резонирует. Вот проскочил мимо нас домик, группа машущих руками людей. Поднимаемся ли? Сколько было споров, разговоров и опасений — ведь машина предельно нагружена.
Машина начала свой бег с высшей точки купола ледника. Было решено использовать естественную покатость, чтобы оторвать тяжелую машину. Сейчас два варианта: или оторваться, или с разбегу соскочить с 15-метрового отвесного 'ледника на морской лед. Мы предпочитаем первый вариант.
Моторы, видимо, отдают все, что могут. Значит, работают 4 000 лошадок. Богатый выезд! Славные лошадки! Но вот толчки стихают. Еще один легонький толчок. Время 4 часа 50 минут.
Итак, мы оторвались, мы в воздухе.
Взлет произведен мастерски.
В самолете радость. Говорить нельзя, всё заглушают моторы, но поднятые большие пальцы и радостные кивки говорят о наших чувствах.
Несколько мгновений по нами — и самолет покинул остров, большие разводья, мелкобитый лед. Однако — осторожность прежде всего. Водопьянов делает вираж влево. Под нами снова проплывают домики радиостанции. Ну, до свиданья, остров Рудольфа. Теперь долгие месяцы будем вспоминать о таких достижениях культуры, как печка, рукомойники, баня.
Жили мы тут, как сардинки в коробке, но всегда тепло будем вспоминать чудесный коллектив рудольфовцев, споры и сборы в кают-компании.
Пропали из виду домики, самолет постепенно набирает высоту, ложится на курс. «Ложится на курс»... Сухие слова. Голая техника. Самолет стал на победный путь, курс на полюс!
Наверняка радиомаяк уже монотонно бубнит буквы «Н» и «А». Он показывает нам путь.
Десятки полярных станций непрерывно следят за нашим самолетом. В Москве волнуются синоптики, давшие прогнозы погоды. От шквалистых ветров предельно нагруженному самолету непоздоровится.
Наши сообщения о самолете доходят до Москвы в течение нескольких минут.
Едва отлетев от о. Рудольфа, плохо его различаем. Ровный ледяной купол покатостью уходит в море, покрытое льдом. А ведь сейчас отличная солнечная погода, видимость предельно хорошая, и все же остров плохо выделяется на общем фоне льда и неба.
Для облегчения работы пилота нам предложили перейти поближе к центру тяжести самолета. Стоим около механиков. На пультах механиков огромное количество различных приборов. Каждый мотор имеет свои приборы. Ровно и неуклонно стрелки маячат на цифре «1600» — это число оборотов мотора в минуту.
«1600» — абстрактное понятие. Более близок сердцу мерцающий круг трехлопастного винта. Иногда солнце освещает винт, и тогда как бы вспыхивает неугасимое пламя.
Стараешься сжаться, вдавиться в стенку. Чувствуешь себя виноватым обладателем никчемных в эту минуту рук и ног, которые мешают механикам.
Ширшов через окошко с левого борта время от времени фотографирует льды. Интересно проследить, как по мере продвижения на север изменяется их характер. Пока под нами широкие трещины, крупных полей нет. Мы меряем всё на свой аршин: поля такие, что садиться на них самолету было бы скучно.
Механики поочередно исчезают в левом крыле самолета. Потом первый бортмеханик идет к Водопьянову, что-то кричит ему на ухо. Разговор кончается быстро. Бассейн с бесстрастным лицом опять становится у пульта управления. Остальных механиков не видно. Но вот они по очереди появляются. Неурочный спрос на марлю и иод: заливаются многочисленные порезы на руках.
Лишь после посадки мы, пассажиры, узнали, в чем было дело. Вскоре после вылета с о. Рудольфа потек радиатор одного мотора. Это грозило тяжелыми последствиями: перегревом мотора и выходом его из строя.
По очереди в темноте, в невероятной тесноте, лежа вниз головой, голыми руками на 20-градусном морозе механики собирали незамерзающую жидкость тряпкой в ведро и лили ее обратно в радиатор. Эта работа длилась до момента посадки.
Одеты мы тепло. Меховые рубашки с капюшонами, меховые брюки, меховые чулки и меховые сапоги. Но мороз сказывается. Развлекаешься тем, что шевелишь пальцами ног. Топать ногами для согревания их в самолете не полагается.
После двух часов полета нам Расположились на своих пожитках, окошек.
Папанин мирно клюет носом. (Об следует до полета, конечно, не было исполнено.) Ширшов все время записывает характер видимого льда.
Не прошло и часа после вылета с о. Рудольфа, как впереди по курсу появились легкие редкие облака. Затем, дальше к северу, они стали уплотняться. Самолет постепенно набирает высоту. Во втором часу идем уже над сплошной облачностью на высоте 1 500—1 700 метров.
Очень редко открываются маленькие оконца в облаках, и внизу смутно виднеются трещины. Они менее широки, чем в районе о. Рудольфа.
Самолет с трудом набирает высоту, иногда пронзая легкое облако.
Тускнеет солнце. Меняется окраска оранжевого крыла.
Не будет ли обледенения? Не сядет ли переохлажденная влага на крылья стремительно несущегося сквозь облака самолета? Нет, обледенения нет.
С каждым часом опасность становится меньше. Каждый час самолет становится легче.
Мимо нас часто проходят Спирин и Федоров. У обоих в руках астрономические приборы. Открывается верхний кормовой люк самолета. Спирин высовывает полголовы наружу, крепко прижимается Затылком к самолету, смотрит в прибор. Однако струя воздуха настолько сильна, что прибор невозможно удержать. Спирин явно недоволен. Он пробирается в самый хвост самолета: из более защищенного люка легче сделать наблюдение солнца.
Истекает шестой час полета. Спирин и Федоров вдруг забегали и оживились.
С сияющим лицом Женя кричит мне в ухо:
— Полюс!
Инстинктивное движение к оконцу. Надо посмотреть, как выглядит, хотя бы сверху, Северный полюс. Увы! Под нами все та же ровная, местами клубящаяся поверхность облаков.
По стенам внутри побежали солнечные зайчики. Самолет делает большой плавный круг, сходит с прямого курса. Скоро посадка.
Сердобольные люди учили нас, как надо вести себя при посадке на неподготовленном аэродроме:
«Упритесь ногами и руками в стойки, но так, чтобы перед физиономией не было никаких предметов».
Поступили согласно этой инструкции. Всем трем хорошо, но у Жени Федорова руки заняты ящиком с хронометрами. Он считает, что лучше разбить лицо, чем драгоценные для нас приборы. Усаживаем его среди мягких баулов, как в гнездышко.
Механики разматывают через весь самолет, от хвоста к пилотскому месту, стальной тросик.
Большими виражами с высоты 2 000 метров уходим вниз. Вот и облака. Меркнет солнце. Освещение становится серым, скучным.
Вдруг в нос ударяет едкий запах горелой резины. Очевидно, у Симы Иванова [Серафим Иванов — флаградист флагманского самолета СССР-Н-170 М. В. Водопьянова. — Прим. ред.] в самолетной радиостанции короткое замыкание и, судя по запаху, весьма основательное.
Для того чтобы понять, что значит искра или короткое замыкание на самолете, где кругом в баках много тонн бензина, где сам воздух насыщен парами бензина, нужно побывать на самолете и понюхать гарь.
Продолжаем идти на посадку.
Все еще облака. Когда они кончатся? А может быть, внизу тумак лежит на поверхности льда?
На высоте 500 метров выходим из облаков.
Большие поля, гряды торосов, неширокие трещины. Водопьянок осмотрительно выбирает наиболее благоприятное место, делает несколько кругов. Круги сужаются, очевидно пилот уже нацелился на определенное место.
Ну, кажется, идем на посадку.
Нет, не посадка, а крутой вираж. Настолько крутой, что дух захватывает. Ждем, что сдвинутся наши крепко привязанные грузы к шарахнут по борту самолета. Виражи уже над самым льдом. Высоко-высоко задирается правое крыло.
Затем мгновенно самолет выравнивается. Приближаются торосы. Идем совсем низко, всего на высоте 5—10 метров. Что за чорт! Под правым крылом мелькнул огромный торос. Еще ниже, еще...
Моторы сбавили обороты. Посадка.
Маленькая пробежка, всего лишь 240 шагов, и самолет стал.
Ура! Мы на полюсе!