24 мая 1917-го
в дневниках
Александр Бенуа, художник, 47 лет, общественный деятель в революционном Петрограде 1917-го:
24 мая. Среда. Половцов сделал попытку сегодня вечером вторично собрать Совет «Общества защиты» для решения вопроса о дальнейшей его судьбе. Ввиду отказа Николая Михайловича от президентства и моего с Волковым — от вицепредседательства, надо избрать новый возглавляющий состав. Но пришли всего, вместе с Половцовым и мной, 6 чел., из коих Шидловский («наш» кандидат в председатели). Кого-то пробовали заманить, а затем решили опросить отсутствующих членов. Я, впрочем, записываю всю эту жалкую суету, только чтобы рассказами «государственного человека» Шидловского мне лишний раз удалось подтвердить свой диагноз относительно безнадежного состояния наших политических дел.
Я нарочно следил за тем, будет или не будет произнесено слово «мир». Нет, этого слова не было вовсе ни разу произнесено. Только все жалобы на рабочих, на крестьян, на выбившихся из-под дисциплины солдат, но как до переворота почти никто в таких беседах не упоминал имени Николая II в качестве одного из главных (если и невменяемых) виновников беды, так и теперь «не принято» говорить о войне как об основной беде. Она считается чем-то принятым и даже почтенным, а вот все, что от нее (и только от нее) — считается злом. «Нет, я уже за границу не поеду, русскому человеку стыдно показаться. Вы знаете, во Франции нас иначе не называют, как «национальная дыра», как «народное захолустье», и когда в кафе входит русский офицер, то все французские офицеры встают и покидают помещение». Пикантно и следующее сообщение: «две, три недели тому назад был съезд командующих и заседание их в Думе. Брусилов высказал мнение, что наступление возможно, но что оно будет частичным, ибо разные части иначе настроены, и эти настроения продолжают меняться ежечасно. Впрочем, за артиллерию и специальные части он ручается. Да оно и понятно, там больше всего осталось от первоначального состава, и дисциплина не так расшатана. Но вот с пехотой (это ли не все?) совсем плохо. Так, на каком-то смотре он обратился с приказом выступить тем, кто уже переходил австрийскую границу, и вышло всего человека два-три. «Нужно же сказать, — прибавил от себя Сергей Илиодорович Шидловский, — что мы их не щадили, их клали прямо миллионами».
Лучше же всего последнее замечание: «Впрочем, приходится признать (не понял: мнение ли это Шидловского или главнокомандующего?), что если и состоится наступление, то далеко продвинуться ли смогут. Ведь продовольствия нет». Тут же раздражение: крестьянин-де прячет хлеб, ибо он считает его настоящей ценностью, а бумажные деньги не ставит ни во что. В Московской губернии нигде не посеяли овса, ибо теперь зерно ценнее крестьянину («ведь хозяйничают все бабы»), нежели будет потом, когда придется его продавать по твердым ценам. И при этом нигде хотя бы походя брошенного вздоха: «Скорее бы кончить!» Мне кажется, что и сознания этого нет, благо можно себя утешать, обвиняя Ленина и придавая какое-то мистическое значение Приказу №1... При этом уже совершенно недвусмысленная мечта — о возвращении к «городовому». Вот через шесть недель в Петербурге будет абсолютный голод, с ним вместе настанет полный развал, а там пойдет «вздорожание». «Знаете, некоторые даже хотят, чтобы это было скорее — все равно не миновать кризиса, а потом очнуться».
Верещагин высказывал изумление по поводу того, что так много среди большевиков евреев: «Как это так, когда им теперь все дали, и они должны быть довольны настоящим положением вещей?» Я больше слушал и почти не высказывал своего мнения, а то, если их еще подразнить, они дошли б до того, что спели бы хором «Боже, царя храни» (что делает втихомолку, как поведала о том невестка, мой брат Мишенька, у которого я сегодня завтракал). Мишенька, кстати сказать, комиссар своего участка. И это так же характерно, как то, что помощником комиссара Литейной части — князь Горчаков. Нет, к осени все мои предсказания о реставрации исполнятся. А разве это было бы плохо? Сейчас это еще, пожалуй, лучший выход (человечество глупеет). Ведь все равно большинство — лакеи, злые, гадкие и подлые холопы. А кто не холоп, тот или просто добросовестный дурак, или вроде меня, человек безвольный, малодушный, лишь изредка (да не в надлежащей мере) способный на гнев и негодование.
Михаил Пришвин, 44 года, Хрущёво под Ельцом
24 мая. Чувствую себя фермером в прериях, а эти негры Шибаи-Кибаи злобствуют на меня за то, что я хочу ввести закон и [порядок] в этот хаос.
Внутренний немец: они видят его в помещике (перенесли на меня), а я его вижу в них, в этом солдате-ленинце, который посеял дух раздора между Кибаями и Шибаями. Я потому и чувствую себя военнопленным у этого внутреннего немца.
Депутат
Сбились мужики, смялись, запутал их солдат совершенно, хотели, было, прямо с митинга идти снимать у Стаховича рабочих. Известно, что из этого бы вышло: человек триста пойдут — кто к Стаховичу снимать рабочих, а кто в парники, в сад, в дом. Барышня остановила толпу своей речью: смялись мужики, сбились и постановили отправить в Петроград депутата, узнать, что делать с землей.
С одним депутатом вышло так, что съездил, собрались его выслушать, и когда он хотел рассказать, то ничего не может рассказать. Спрашивают: где был, что видел, что слышал. «Был, — говорит, — везде, все видел, все слышал, а рассказать ничего не могу, забыл». Бились, бились с ним, ничего не выходит, отложили до другого дня, опять собрались. И опять ничего, спутался, смялся человек и забыл все совершенно. А на дорогу ему дано было сорок рублей! Думали, думали, что делать с ним, и постановили: арестовать. Вот ведь какие депутаты бывают!
Александр Бенуа, художник, 47 лет, общественный деятель в революционном Петрограде 1917-го:
24 мая. Среда. Половцов сделал попытку сегодня вечером вторично собрать Совет «Общества защиты» для решения вопроса о дальнейшей его судьбе. Ввиду отказа Николая Михайловича от президентства и моего с Волковым — от вицепредседательства, надо избрать новый возглавляющий состав. Но пришли всего, вместе с Половцовым и мной, 6 чел., из коих Шидловский («наш» кандидат в председатели). Кого-то пробовали заманить, а затем решили опросить отсутствующих членов. Я, впрочем, записываю всю эту жалкую суету, только чтобы рассказами «государственного человека» Шидловского мне лишний раз удалось подтвердить свой диагноз относительно безнадежного состояния наших политических дел.
Я нарочно следил за тем, будет или не будет произнесено слово «мир». Нет, этого слова не было вовсе ни разу произнесено. Только все жалобы на рабочих, на крестьян, на выбившихся из-под дисциплины солдат, но как до переворота почти никто в таких беседах не упоминал имени Николая II в качестве одного из главных (если и невменяемых) виновников беды, так и теперь «не принято» говорить о войне как об основной беде. Она считается чем-то принятым и даже почтенным, а вот все, что от нее (и только от нее) — считается злом. «Нет, я уже за границу не поеду, русскому человеку стыдно показаться. Вы знаете, во Франции нас иначе не называют, как «национальная дыра», как «народное захолустье», и когда в кафе входит русский офицер, то все французские офицеры встают и покидают помещение». Пикантно и следующее сообщение: «две, три недели тому назад был съезд командующих и заседание их в Думе. Брусилов высказал мнение, что наступление возможно, но что оно будет частичным, ибо разные части иначе настроены, и эти настроения продолжают меняться ежечасно. Впрочем, за артиллерию и специальные части он ручается. Да оно и понятно, там больше всего осталось от первоначального состава, и дисциплина не так расшатана. Но вот с пехотой (это ли не все?) совсем плохо. Так, на каком-то смотре он обратился с приказом выступить тем, кто уже переходил австрийскую границу, и вышло всего человека два-три. «Нужно же сказать, — прибавил от себя Сергей Илиодорович Шидловский, — что мы их не щадили, их клали прямо миллионами».
Лучше же всего последнее замечание: «Впрочем, приходится признать (не понял: мнение ли это Шидловского или главнокомандующего?), что если и состоится наступление, то далеко продвинуться ли смогут. Ведь продовольствия нет». Тут же раздражение: крестьянин-де прячет хлеб, ибо он считает его настоящей ценностью, а бумажные деньги не ставит ни во что. В Московской губернии нигде не посеяли овса, ибо теперь зерно ценнее крестьянину («ведь хозяйничают все бабы»), нежели будет потом, когда придется его продавать по твердым ценам. И при этом нигде хотя бы походя брошенного вздоха: «Скорее бы кончить!» Мне кажется, что и сознания этого нет, благо можно себя утешать, обвиняя Ленина и придавая какое-то мистическое значение Приказу №1... При этом уже совершенно недвусмысленная мечта — о возвращении к «городовому». Вот через шесть недель в Петербурге будет абсолютный голод, с ним вместе настанет полный развал, а там пойдет «вздорожание». «Знаете, некоторые даже хотят, чтобы это было скорее — все равно не миновать кризиса, а потом очнуться».
Верещагин высказывал изумление по поводу того, что так много среди большевиков евреев: «Как это так, когда им теперь все дали, и они должны быть довольны настоящим положением вещей?» Я больше слушал и почти не высказывал своего мнения, а то, если их еще подразнить, они дошли б до того, что спели бы хором «Боже, царя храни» (что делает втихомолку, как поведала о том невестка, мой брат Мишенька, у которого я сегодня завтракал). Мишенька, кстати сказать, комиссар своего участка. И это так же характерно, как то, что помощником комиссара Литейной части — князь Горчаков. Нет, к осени все мои предсказания о реставрации исполнятся. А разве это было бы плохо? Сейчас это еще, пожалуй, лучший выход (человечество глупеет). Ведь все равно большинство — лакеи, злые, гадкие и подлые холопы. А кто не холоп, тот или просто добросовестный дурак, или вроде меня, человек безвольный, малодушный, лишь изредка (да не в надлежащей мере) способный на гнев и негодование.
Михаил Пришвин, 44 года, Хрущёво под Ельцом
24 мая. Чувствую себя фермером в прериях, а эти негры Шибаи-Кибаи злобствуют на меня за то, что я хочу ввести закон и [порядок] в этот хаос.
Внутренний немец: они видят его в помещике (перенесли на меня), а я его вижу в них, в этом солдате-ленинце, который посеял дух раздора между Кибаями и Шибаями. Я потому и чувствую себя военнопленным у этого внутреннего немца.
Депутат
Сбились мужики, смялись, запутал их солдат совершенно, хотели, было, прямо с митинга идти снимать у Стаховича рабочих. Известно, что из этого бы вышло: человек триста пойдут — кто к Стаховичу снимать рабочих, а кто в парники, в сад, в дом. Барышня остановила толпу своей речью: смялись мужики, сбились и постановили отправить в Петроград депутата, узнать, что делать с землей.
С одним депутатом вышло так, что съездил, собрались его выслушать, и когда он хотел рассказать, то ничего не может рассказать. Спрашивают: где был, что видел, что слышал. «Был, — говорит, — везде, все видел, все слышал, а рассказать ничего не могу, забыл». Бились, бились с ним, ничего не выходит, отложили до другого дня, опять собрались. И опять ничего, спутался, смялся человек и забыл все совершенно. А на дорогу ему дано было сорок рублей! Думали, думали, что делать с ним, и постановили: арестовать. Вот ведь какие депутаты бывают!