25 мая 1917-го
в дневниках.
Александр Блок, 36 лет, Петроград:
25 мая. Старая русская власть делилась на безответственную и ответственную.
Вторая несла ответственность только перед первой, а не перед народом.
Такой порядок требовал людей верующих (вера в помазание), мужественных (нераздвоенных) и честных (аксиомы нравственности). С непомерным же развитием России вглубь и вширь он требовал еще — все повелительнее — гениальности.
Всех этих свойств давно уже не было у носителей власти в России. Верхи мельчали, развращая низы.
Все это продолжалось много лет. Последние годы, по признанию самих носителей власти, они были уже совершенно растеряны. Однако равновесие не нарушалось. Безвластие сверху уравновешивалось равнодушием снизу. Русская власть находила опору в исконных чертах народа. Отрицанию отвечало отрицание. Так как опора была только отрицательною, то, для того чтобы вывести из равновесия положение, надо было ждать толчка. Толчок: этот, по громадности России, должен был быть очень силен. Таковым оказалась война 1914–1917 года. Надо помнить, однако, что старая русская власть опиралась на очень глубокие свойства русской души, на свойства, которые заложены в гораздо большем количестве русских людей, в кругах гораздо более широких (и полностью или частями), чем принято думать; чем полагается думать «по-революционному». «Революционный народ» — понятие не вполне реальное. Не мог сразу сделаться революционным тот народ, для которого, в большинстве, крушение власти оказалось неожиданностью и «чудом»; скорее просто неожиданностью, как крушение поезда ночью, как обвал моста под ногами, как падение дома.
Революция предполагает волю; было ли действие воли? Было со стороны небольшой кучки лиц. Не знаю, была ли революция?
Все это — в миноре.
Феликс Ростковский, генерал от инфантерии в отставке, 76 лет, Петроград:
25 мая. Четверг.
[...]
Ну вот и Керенский вернулся, пробыл день и опять уехал на фронт. Много пишут о его поездках, много шуму, а результата никакого почти не видно.
Верховный Главнокомандующий Ген[ерал] Алексеев ушел и заменен Брусиловым, на место которого назначен Ген[ерал] Гутор. Главнокомандующий Западным фронтом Ген[ерал] Гурко тоже подал в отставку. Обещают, что будут еще большие перемены.
Сегодня по городу разъезжают убранные автомобили, пропагандирующие покупку Займа свободы. Автомобили нагружены людьми, военными и артистами, произносящими речи, шутки, стихи все на ту же тему о покупке Займа свободы. Публика относится к этому очень спокойно, хотя автомобили окружаются массою любопытных.
По-видимому, Заем свободы не удовлетворительно раскупается.
Как подтверждение этого в «Речи» появилось известие (№ 120–3862), что в особом совещании министерства финансов обсуждается вопрос о возможности в ближайшем будущем заключения принудительного займа на 10 миллиардов рублей.
На железных дорогах солдаты продолжают бесчинствовать: отцепили 9 вагонов с продовольствием, назначенным для Петрограда, забрали 10 вагонов крупы, туда же назначенной, стащили на другой станции машиниста с паровоза за ноги («Новое Время», № 14785).
Кронштадт признал власть Временного Правительства и согласился, чтобы особая следственная Комиссия разобрала дела арестованных и содержащихся в тюрьме офицеров и др. лиц с тем, что подлежащие преданию суду будут переведены в Петроград, а признанные невиновными будут освобождены (там же).
Интересен отзыв социалистических революционных министров Скобелева и Церетели, посетивших Кронштадт о местных тюрьмах, где помещены Офицеры. Церетели говорит: «Я много перевидал тюрем и многое лично и многое лично в них испытал, но такого ужаса, какой мне пришлось видеть в тюрьмах Кронштадта, я не встречал никогда и нигде». Скобелев говорит: «Из последней тюрьмы мы вынесли ужасное подавляющее впечатление. Арестный дом состоит сплошь из холодных каменных мешков, лишенных не только дневного света, но зачастую и искусственного освещения. Совершенно темные камеры с нависающими низкими, давящими потолками без притока свежего воздуха, оставляют жуткое впечатление. Не менее ужасно и второе помещение, где содержатся заключенные — морская следственная тюрьма. Это сплошной подвал. Узкие тесные камеры, сидящие глубоко в земле, так же как и в арестном доме, лишены воздуха и света». («Биржев[ые] Вед[омости]», № 16249, 25/V).
Алексей Ремизов, писатель, 39 лет, Петроград:
25. V. Заем свободы. Бедно очень. А призывы как-то бездушны. Народ говорит ишь, нарядились! Положим, Савинков сказал: какой же тут народ, тут фабричные. А Розанов говорит: Россия в руках псевдонимов и солдаты и народ темный. Само правительство под арестом.
Александр Бенуа, художник, 47 лет, Петроград:
25 мая. Четверг. Забыл еще записать, что, едучи в трамвае (к Хайкину, зубному врачу), повстречал у Поцелуева моста чету Раушей. Он в канотье, она в огромной шляпе с пером величаво восседали в открытом придворном ландо, которые ныне предоставляются только людям, пользующимися особым благоволением Временного правительства. Итак, они и туда успели пролезть. Любопытно еще среди рассказов Шидловского (которого, сказать кстати, безжалостный Степан Яремич называет «дошедшим Хлестаковым») и то, что он передает о неминуемом кризисе бумажных денег. Станки Экспедиции заготовления государственных бумаг на днях откажутся печатать дальнейшие миллионы, ввиду того, что машины истрепались, матрицы стерлись, да и красок (немецких) не хватает.
Сегодня днем совершили с Акицей и Кокой большую прогулку, чтобы поглядеть на труды наших коллег-художников, последние дни завладевших под флагом Союза — Академией художеств, наполнивших ее бойскаутами, матросами, куревом, потом, пылью, просто собой (целые полчища, даже спали на скамьях и на полу), цветной папиросной бумагой для цветов, всякими красками, холстом, планками, князем Шервашидзе, Луниным, Сологубом, Мгебровым и, наконец, самой Е.С.Кругликовой. И все это для того, чтобы устроить свое высокопатриотическое манифестирование в пользу Займа Свободы. Однако то, что мы увидели из результатов, я думаю, даже в самих авторах не сохранило иллюзии.
У Александровской колонны притаились какие-то крошечные трио (вообще во всем узнаю богемные сувениры Кругликовой) с уже полуободранными украшениями, кубофутуристического типа, пестрыми, нелепо яркими и бессмысленными. Два таких же панно (на простой бумаге, не на картоне) были привязаны к углу решетки колонны, которая к тому же была отперта, к великому счастью детей и нянюшек, устроивших за этой Орлиной оградой свой невинный, но едва ли полезный для палитры гранита и бронзовых украшений «митинг». И какой-то интеллигент-дурак призывного возраста взывал к иронически настроенной кучке шинелей, рабочих и мамушек, чтобы они шли в наступление. Украшения к этому моменту были уже сорваны, но зато я увидел у решетки кучу медных музыкальных труб, из чего можно заключить, что часть шинелей были полковыми музыкантами, которые, вероятно, изредка и показывали «толпе» (весьма скудной), как они навострились искажать набившую оскомину «Марсельезу». Какие-то украшения и у Думы. На Публичной библиотеке подвешен солдат-гигант — один из тех, что скопирован по заказу министерства финансов Аллегри с оригинала Кустодиева. На арке Генерального штаба к Морской на кронштейне подвешен кажущийся крокодил, св. Георгий на красном коне — лепта Кузьмы на алтарь Отчизны. У сквера Екатерины по обе стороны его — две трибуны. Слева просто род стола, уставленный пятью шестами, к которым прикреплены какие-то сатирические рожи. Справа более солидные подмостки, с которых беспрерывно хрипели и выкрикивали, стараясь перекричать шум обыденного и невозмутимо текущего Невского, свои лозунги какие-то офицеры.
Услыхали мы и «внушительную» отрывисто-нажимистую с раскачкой (по всем правилам митинговых ораторов) речь персоны грата народных свободников — матроса Баткина. Речь содержала всякие наветы влево и массу красивых слов по адресу доблестного фронта и даже сравнение кого-то с Варнавой и Керенского чуть ли не с Христом. Сам Баткин, несмотря на матросский наряд, имеет неубедительно русский вид: худой, длинный, черный, жилистый, шеей напоминающий кондора, с крючковатым носом и подстриженными усиками. После него влез балетный Чекрыгин в качестве запевалы, которому вторили такие же, как он, театральные воины. Исполняли они род мачтета очень похоронного характера с идиотскими словами, призывающими подписываться на Заем Свободы. Очевидно, это чья-то «стильная» шутка. Вокруг этих подмостков те же пять шестов с рожами, а у очаровательных павильонов Аничкова сада, который был открыт, по забору и к пьедесталам воинов пришпилена серия столь же идиотских, как и те, что на Дворцовой площади, кубофутуристических плакатов, трактующих тему Займа, а частью «просто художественных». Перед самым подъездом Александрийского театра довольно большая, плохо сколоченная и отчасти задрапированная трибуна. Над ней велум. Очевидно, здесь должен к вечеру играть оркестр. Все в характере «готических» постановок Шервашидзе. Под колоннами балкона три рожи (уж не Яковлева ли?), посреди — род Клаудера, протягивающего вперед ладони с золотыми монетами, по бокам — два хищника-филистера, сжимающих в своих руках мешки (очевидно, тоже с золотом).
Укажу еще, что перед Казанским собором стояли две статуи: какая-то женщина с ребенком и несуразно длинной рукой, выражающей жест отчаяния (это должно было выражать «Бедную Бельгию», которой нельзя же не помочь) и какой-то «подлец-германец», которого нужно к ней приладить сзади, но который, к счастью, развалился. К вечеру его уже убрали совсем. Не более достойным представилось и само зрелище процессии. 10 или 20 грузовиков, увешанных тряпками, бумажными и московскими платками, два придворных экипажа (бедные лошади!), одна тройка, один отдельный омнибус, в дверях которого стоял сам Лунин и человек 30 верхами (мы уже не застали казаков, которые сопровождали вначале процессию и которые, говорят, придавали ей более живописный вид). Разъезжали взад и вперед по Невскому грузовики и экипажи, наполненные расфуфыренными в театральные тряпки и размалеванные идиотами (среди них я издали узнал Кругликову) бойскаутами и солдатами. У Думы один из таких грузовиков остановился и с него продавали с аукциона скверный портрет Керенского, но без всякого успеха.
К счастью, дивное солнце и розовые облака на высоком небе до такой степени тешили душу, что и вся эта пошлятина не вызывала злобы. Скорее, было даже весело глядеть на то, как оскандалился наш брат-художник и как буржуй терпел этот «беспорядок», допущенный им для «благородной» цели.
Зашли в магазины к Мелье, к Эттерсу. У последнего имеются новые немецкие книги, но марку он считает по 4 р. 50 к. И вот платишь и радуешься, что еще не заставляет платить в 10 раз дороже.
К обеду был Стип. Отвели с ним душу. С ним же пошел к Эммё (старый мой «общественный долг»), у которого я чуть не заснул, разглядывая его этюды (впрочем, не лишенные чисто топографического интереса) и слушая его дельный проект реформы училища Штиглица. Был там еще какой-то маленький художник ремесленного типа. Он очень доволен своей женой, которую он подцепил в горах Туркестана (дочь какого-то профессора). Особа, не лишенная шарма: подвижная, тонкая, чувственная. Угощение было довольно изрядное.
Александр Блок, 36 лет, Петроград:
25 мая. Старая русская власть делилась на безответственную и ответственную.
Вторая несла ответственность только перед первой, а не перед народом.
Такой порядок требовал людей верующих (вера в помазание), мужественных (нераздвоенных) и честных (аксиомы нравственности). С непомерным же развитием России вглубь и вширь он требовал еще — все повелительнее — гениальности.
Всех этих свойств давно уже не было у носителей власти в России. Верхи мельчали, развращая низы.
Все это продолжалось много лет. Последние годы, по признанию самих носителей власти, они были уже совершенно растеряны. Однако равновесие не нарушалось. Безвластие сверху уравновешивалось равнодушием снизу. Русская власть находила опору в исконных чертах народа. Отрицанию отвечало отрицание. Так как опора была только отрицательною, то, для того чтобы вывести из равновесия положение, надо было ждать толчка. Толчок: этот, по громадности России, должен был быть очень силен. Таковым оказалась война 1914–1917 года. Надо помнить, однако, что старая русская власть опиралась на очень глубокие свойства русской души, на свойства, которые заложены в гораздо большем количестве русских людей, в кругах гораздо более широких (и полностью или частями), чем принято думать; чем полагается думать «по-революционному». «Революционный народ» — понятие не вполне реальное. Не мог сразу сделаться революционным тот народ, для которого, в большинстве, крушение власти оказалось неожиданностью и «чудом»; скорее просто неожиданностью, как крушение поезда ночью, как обвал моста под ногами, как падение дома.
Революция предполагает волю; было ли действие воли? Было со стороны небольшой кучки лиц. Не знаю, была ли революция?
Все это — в миноре.
Феликс Ростковский, генерал от инфантерии в отставке, 76 лет, Петроград:
25 мая. Четверг.
[...]
Ну вот и Керенский вернулся, пробыл день и опять уехал на фронт. Много пишут о его поездках, много шуму, а результата никакого почти не видно.
Верховный Главнокомандующий Ген[ерал] Алексеев ушел и заменен Брусиловым, на место которого назначен Ген[ерал] Гутор. Главнокомандующий Западным фронтом Ген[ерал] Гурко тоже подал в отставку. Обещают, что будут еще большие перемены.
Сегодня по городу разъезжают убранные автомобили, пропагандирующие покупку Займа свободы. Автомобили нагружены людьми, военными и артистами, произносящими речи, шутки, стихи все на ту же тему о покупке Займа свободы. Публика относится к этому очень спокойно, хотя автомобили окружаются массою любопытных.
По-видимому, Заем свободы не удовлетворительно раскупается.
Как подтверждение этого в «Речи» появилось известие (№ 120–3862), что в особом совещании министерства финансов обсуждается вопрос о возможности в ближайшем будущем заключения принудительного займа на 10 миллиардов рублей.
На железных дорогах солдаты продолжают бесчинствовать: отцепили 9 вагонов с продовольствием, назначенным для Петрограда, забрали 10 вагонов крупы, туда же назначенной, стащили на другой станции машиниста с паровоза за ноги («Новое Время», № 14785).
Кронштадт признал власть Временного Правительства и согласился, чтобы особая следственная Комиссия разобрала дела арестованных и содержащихся в тюрьме офицеров и др. лиц с тем, что подлежащие преданию суду будут переведены в Петроград, а признанные невиновными будут освобождены (там же).
Интересен отзыв социалистических революционных министров Скобелева и Церетели, посетивших Кронштадт о местных тюрьмах, где помещены Офицеры. Церетели говорит: «Я много перевидал тюрем и многое лично и многое лично в них испытал, но такого ужаса, какой мне пришлось видеть в тюрьмах Кронштадта, я не встречал никогда и нигде». Скобелев говорит: «Из последней тюрьмы мы вынесли ужасное подавляющее впечатление. Арестный дом состоит сплошь из холодных каменных мешков, лишенных не только дневного света, но зачастую и искусственного освещения. Совершенно темные камеры с нависающими низкими, давящими потолками без притока свежего воздуха, оставляют жуткое впечатление. Не менее ужасно и второе помещение, где содержатся заключенные — морская следственная тюрьма. Это сплошной подвал. Узкие тесные камеры, сидящие глубоко в земле, так же как и в арестном доме, лишены воздуха и света». («Биржев[ые] Вед[омости]», № 16249, 25/V).
Алексей Ремизов, писатель, 39 лет, Петроград:
25. V. Заем свободы. Бедно очень. А призывы как-то бездушны. Народ говорит ишь, нарядились! Положим, Савинков сказал: какой же тут народ, тут фабричные. А Розанов говорит: Россия в руках псевдонимов и солдаты и народ темный. Само правительство под арестом.
Александр Бенуа, художник, 47 лет, Петроград:
25 мая. Четверг. Забыл еще записать, что, едучи в трамвае (к Хайкину, зубному врачу), повстречал у Поцелуева моста чету Раушей. Он в канотье, она в огромной шляпе с пером величаво восседали в открытом придворном ландо, которые ныне предоставляются только людям, пользующимися особым благоволением Временного правительства. Итак, они и туда успели пролезть. Любопытно еще среди рассказов Шидловского (которого, сказать кстати, безжалостный Степан Яремич называет «дошедшим Хлестаковым») и то, что он передает о неминуемом кризисе бумажных денег. Станки Экспедиции заготовления государственных бумаг на днях откажутся печатать дальнейшие миллионы, ввиду того, что машины истрепались, матрицы стерлись, да и красок (немецких) не хватает.
Сегодня днем совершили с Акицей и Кокой большую прогулку, чтобы поглядеть на труды наших коллег-художников, последние дни завладевших под флагом Союза — Академией художеств, наполнивших ее бойскаутами, матросами, куревом, потом, пылью, просто собой (целые полчища, даже спали на скамьях и на полу), цветной папиросной бумагой для цветов, всякими красками, холстом, планками, князем Шервашидзе, Луниным, Сологубом, Мгебровым и, наконец, самой Е.С.Кругликовой. И все это для того, чтобы устроить свое высокопатриотическое манифестирование в пользу Займа Свободы. Однако то, что мы увидели из результатов, я думаю, даже в самих авторах не сохранило иллюзии.
У Александровской колонны притаились какие-то крошечные трио (вообще во всем узнаю богемные сувениры Кругликовой) с уже полуободранными украшениями, кубофутуристического типа, пестрыми, нелепо яркими и бессмысленными. Два таких же панно (на простой бумаге, не на картоне) были привязаны к углу решетки колонны, которая к тому же была отперта, к великому счастью детей и нянюшек, устроивших за этой Орлиной оградой свой невинный, но едва ли полезный для палитры гранита и бронзовых украшений «митинг». И какой-то интеллигент-дурак призывного возраста взывал к иронически настроенной кучке шинелей, рабочих и мамушек, чтобы они шли в наступление. Украшения к этому моменту были уже сорваны, но зато я увидел у решетки кучу медных музыкальных труб, из чего можно заключить, что часть шинелей были полковыми музыкантами, которые, вероятно, изредка и показывали «толпе» (весьма скудной), как они навострились искажать набившую оскомину «Марсельезу». Какие-то украшения и у Думы. На Публичной библиотеке подвешен солдат-гигант — один из тех, что скопирован по заказу министерства финансов Аллегри с оригинала Кустодиева. На арке Генерального штаба к Морской на кронштейне подвешен кажущийся крокодил, св. Георгий на красном коне — лепта Кузьмы на алтарь Отчизны. У сквера Екатерины по обе стороны его — две трибуны. Слева просто род стола, уставленный пятью шестами, к которым прикреплены какие-то сатирические рожи. Справа более солидные подмостки, с которых беспрерывно хрипели и выкрикивали, стараясь перекричать шум обыденного и невозмутимо текущего Невского, свои лозунги какие-то офицеры.
Услыхали мы и «внушительную» отрывисто-нажимистую с раскачкой (по всем правилам митинговых ораторов) речь персоны грата народных свободников — матроса Баткина. Речь содержала всякие наветы влево и массу красивых слов по адресу доблестного фронта и даже сравнение кого-то с Варнавой и Керенского чуть ли не с Христом. Сам Баткин, несмотря на матросский наряд, имеет неубедительно русский вид: худой, длинный, черный, жилистый, шеей напоминающий кондора, с крючковатым носом и подстриженными усиками. После него влез балетный Чекрыгин в качестве запевалы, которому вторили такие же, как он, театральные воины. Исполняли они род мачтета очень похоронного характера с идиотскими словами, призывающими подписываться на Заем Свободы. Очевидно, это чья-то «стильная» шутка. Вокруг этих подмостков те же пять шестов с рожами, а у очаровательных павильонов Аничкова сада, который был открыт, по забору и к пьедесталам воинов пришпилена серия столь же идиотских, как и те, что на Дворцовой площади, кубофутуристических плакатов, трактующих тему Займа, а частью «просто художественных». Перед самым подъездом Александрийского театра довольно большая, плохо сколоченная и отчасти задрапированная трибуна. Над ней велум. Очевидно, здесь должен к вечеру играть оркестр. Все в характере «готических» постановок Шервашидзе. Под колоннами балкона три рожи (уж не Яковлева ли?), посреди — род Клаудера, протягивающего вперед ладони с золотыми монетами, по бокам — два хищника-филистера, сжимающих в своих руках мешки (очевидно, тоже с золотом).
Укажу еще, что перед Казанским собором стояли две статуи: какая-то женщина с ребенком и несуразно длинной рукой, выражающей жест отчаяния (это должно было выражать «Бедную Бельгию», которой нельзя же не помочь) и какой-то «подлец-германец», которого нужно к ней приладить сзади, но который, к счастью, развалился. К вечеру его уже убрали совсем. Не более достойным представилось и само зрелище процессии. 10 или 20 грузовиков, увешанных тряпками, бумажными и московскими платками, два придворных экипажа (бедные лошади!), одна тройка, один отдельный омнибус, в дверях которого стоял сам Лунин и человек 30 верхами (мы уже не застали казаков, которые сопровождали вначале процессию и которые, говорят, придавали ей более живописный вид). Разъезжали взад и вперед по Невскому грузовики и экипажи, наполненные расфуфыренными в театральные тряпки и размалеванные идиотами (среди них я издали узнал Кругликову) бойскаутами и солдатами. У Думы один из таких грузовиков остановился и с него продавали с аукциона скверный портрет Керенского, но без всякого успеха.
К счастью, дивное солнце и розовые облака на высоком небе до такой степени тешили душу, что и вся эта пошлятина не вызывала злобы. Скорее, было даже весело глядеть на то, как оскандалился наш брат-художник и как буржуй терпел этот «беспорядок», допущенный им для «благородной» цели.
Зашли в магазины к Мелье, к Эттерсу. У последнего имеются новые немецкие книги, но марку он считает по 4 р. 50 к. И вот платишь и радуешься, что еще не заставляет платить в 10 раз дороже.
К обеду был Стип. Отвели с ним душу. С ним же пошел к Эммё (старый мой «общественный долг»), у которого я чуть не заснул, разглядывая его этюды (впрочем, не лишенные чисто топографического интереса) и слушая его дельный проект реформы училища Штиглица. Был там еще какой-то маленький художник ремесленного типа. Он очень доволен своей женой, которую он подцепил в горах Туркестана (дочь какого-то профессора). Особа, не лишенная шарма: подвижная, тонкая, чувственная. Угощение было довольно изрядное.