25 мая 1937-го года
в дневниках
Александр Гладков, драматург, 25 лет, Москва (В.Э. - Всеволод Мейерхольд):
25 мая. Есть шутливая поговорка: «Уходя — уходи». Сегодня я впервые за много лет не пошел в ГосТИМ на общее собрание <...>
В Союзе писателей на пленуме правления давали объяснения по поводу «связей с авербаховской бандой» Мирский и К.Горбунов. Мирскому инкриминируется все та же злосчастная статья о Фадееве.
Провожал Аню пешком. Возвращался тоже пешком и все думал о В.Э. и о себе...
Три года я почти непрерывно был рядом с ним, и мне трудно представить, что пойдут дни, недели и месяцы, когда я стану его видеть только изредка. Он относился ко мне наилучшим образом: ценил и любил. Пожалуй, главным мотивом моего «ухода» является страх потерять это отношение в сложной атмосфере
ГосТИМа. Я уже был на грани этого, когда на меня сердилась З.Н. Просто чудо, что этого не случилось. Три дня назад на беседе о «Бедности не порок», уже после того, как В.Э. согласился на мой уход, он все время по-старому обращался ко мне, что-то спрашивал или просто искал моих глаз. И так было всегда, начиная с 1934 года. В.Э. тоже привык ко мне и доверял мне, что, конечно, не пустяки. Он советовался со мной по самым сложным и тонким вопросам. У нас были ночные длинные разговоры наедине, которые я даже не осмеливался записать в дневник, но я их и так не забуду...
Я ушел, но у меня остались кипы моих записей, груда исписанных блокнотов, десятки страниц этого дневника и еще больше в моей памяти.
Сегодня в отчетах о московской партконференции мелькнуло имя Фурера с ярлычком «враг народа». Фурер — это бывший донбасский «садовник» и недавний секретарь МК. На конференции бранили Булганина. Все думают: наверно, сядет. <...>
Оказывается, Б. Ясенский за три дня до объявления его «врагом народа» был избран в партком Союза. Это означает, что проработочная кампания носит в значительной мере истерический и импровизационный характер. В городе бродят страшные слухи об аресте многих видных деятелей, вплоть до членов правительства. Не все они оправдываются, иногда слухи забегают вперед события, и в этом есть нечто фатальное и зловещее.
Уже говорили об аресте Б. Таля, а он, оказывается, делал доклад 20-го о 25-летии газеты «Правда».
Михаил Пришвин, 64 года, Загорск (Сергиев-Посад):
25 мая. В 6 у. еду в Москву: 1) Ставский. 2) Канал. 3) Квартира.
Писатели на расширенном заседании президиума были похожи на землероек в ведре: за ночь они поели друг друга, осталась одна и 7 хвостов.
После собрания были с Левой у Замошкина и очень оживленно провели вечер.
Куплено вечное перо, импортное.
Дневники дрейфующей станции "Северный Полюс-1"
Эрнст Кренкель, 33 года, радист:
Исключительно хорошая погода.
С утра собираются вылететь самолеты с острова Рудольфа. Хочется бродить и работать, как все остальные, но я привязан к приемнику. Лежу на боку и слушаю. Иногда кто-нибудь подходит и через стенку палатки справляется о последних новостях.
В 23 часа 05 минут три самолета вылетели к нам. Незаходящее солнце сияет, как днем, и находится... где же оно находится? На севере? Но ведь мы-то сидим на самом севере! Значит, солнце на юге.
Все громче и громче сигналы самолетов.
Наконец увидели самолет Молокова. Он старательно заходит на обеспеченную площадку. Вдруг под правую лыжу попадается ледяной ропак. Самолет сильно подпрыгивает, но все кончается хорошо.
Ура! Нашего народу прибыло. Рад, что приехал ветряк. Надоело возиться с капризным двигателем.
Позднее выяснилось, что Алексеев и Мазурук сели в разных местах. Посадки благополучны.
Досадно, что они не с нами.
Иван Папанин, 42 года, начальник станции:
Получена радиограмма от московского корреспондента газеты «Нью-Йорк таймс». Он пишет, что «Америка проявляет колоссальный интерес к великолепному перелету и организации постоянной научной базы на Северном полюсе».
С утра погода на редкость хорошая: небо чистое, без облаков, солнце ослепляет — пришлось надеть очки. С острова Рудольфа вылетел на разведку самолет Р-5. Все мы вооружились терпением: его-то нам сейчас явно недостает. У нас напряженное положение с радиостанцией, так как гонять беспрерывно мотор не хочется, а ветряк, который должен давать энергию, находился в числе других грузов на самолете Молокова.
Прибежал Кренкель и обрадовал всех:
— В двадцать три часа пять минут самолеты на Рудольфе поднялись в воздух и полетели к нам...
Напряжение огромное. По времени самолеты уже должны показаться, а их все нет. Мы вооружились биноклями. Я с нашим кинооператором Марком Трояновским поднялся на торос. Кое-кто забрался на крылья самолета. Бабушкин первым заметил летевший к нам воздушный корабль.
— Вот самолет! — закричал он, вытянув руку.
Мы увидели в небе долгожданную машину.
— Молоков! — крикнул кто-то из ребят.
Действительно, это был он, наш славный Василий Сергеевич. Сколько скромности в этом большевике-летчике! Все его уважают и любят.
На его Золотой звезде стоит цифра 3: он третий по счету Герой Советского Союза в нашей стране. Высокое звание Героя он заслужил во время спасения челюскинцев. В челюскинском лагере его ласково звали «дядя Вася», и с тех пор во всей Арктике его зовут не иначе как дядей Васей.
Через несколько минут машина Молокова была над нами и вскоре опустилась на льдину. Мы окружили Василия Сергеевича и его спутника и крепко-крепко обняли...
Теперь на Северном полюсе два самолета. Население возросло.
Александр Гладков, драматург, 25 лет, Москва (В.Э. - Всеволод Мейерхольд):
25 мая. Есть шутливая поговорка: «Уходя — уходи». Сегодня я впервые за много лет не пошел в ГосТИМ на общее собрание <...>
В Союзе писателей на пленуме правления давали объяснения по поводу «связей с авербаховской бандой» Мирский и К.Горбунов. Мирскому инкриминируется все та же злосчастная статья о Фадееве.
Провожал Аню пешком. Возвращался тоже пешком и все думал о В.Э. и о себе...
Три года я почти непрерывно был рядом с ним, и мне трудно представить, что пойдут дни, недели и месяцы, когда я стану его видеть только изредка. Он относился ко мне наилучшим образом: ценил и любил. Пожалуй, главным мотивом моего «ухода» является страх потерять это отношение в сложной атмосфере
ГосТИМа. Я уже был на грани этого, когда на меня сердилась З.Н. Просто чудо, что этого не случилось. Три дня назад на беседе о «Бедности не порок», уже после того, как В.Э. согласился на мой уход, он все время по-старому обращался ко мне, что-то спрашивал или просто искал моих глаз. И так было всегда, начиная с 1934 года. В.Э. тоже привык ко мне и доверял мне, что, конечно, не пустяки. Он советовался со мной по самым сложным и тонким вопросам. У нас были ночные длинные разговоры наедине, которые я даже не осмеливался записать в дневник, но я их и так не забуду...
Я ушел, но у меня остались кипы моих записей, груда исписанных блокнотов, десятки страниц этого дневника и еще больше в моей памяти.
Сегодня в отчетах о московской партконференции мелькнуло имя Фурера с ярлычком «враг народа». Фурер — это бывший донбасский «садовник» и недавний секретарь МК. На конференции бранили Булганина. Все думают: наверно, сядет. <...>
Оказывается, Б. Ясенский за три дня до объявления его «врагом народа» был избран в партком Союза. Это означает, что проработочная кампания носит в значительной мере истерический и импровизационный характер. В городе бродят страшные слухи об аресте многих видных деятелей, вплоть до членов правительства. Не все они оправдываются, иногда слухи забегают вперед события, и в этом есть нечто фатальное и зловещее.
Уже говорили об аресте Б. Таля, а он, оказывается, делал доклад 20-го о 25-летии газеты «Правда».
Михаил Пришвин, 64 года, Загорск (Сергиев-Посад):
25 мая. В 6 у. еду в Москву: 1) Ставский. 2) Канал. 3) Квартира.
Писатели на расширенном заседании президиума были похожи на землероек в ведре: за ночь они поели друг друга, осталась одна и 7 хвостов.
После собрания были с Левой у Замошкина и очень оживленно провели вечер.
Куплено вечное перо, импортное.
Дневники дрейфующей станции "Северный Полюс-1"
Эрнст Кренкель, 33 года, радист:
Исключительно хорошая погода.
С утра собираются вылететь самолеты с острова Рудольфа. Хочется бродить и работать, как все остальные, но я привязан к приемнику. Лежу на боку и слушаю. Иногда кто-нибудь подходит и через стенку палатки справляется о последних новостях.
В 23 часа 05 минут три самолета вылетели к нам. Незаходящее солнце сияет, как днем, и находится... где же оно находится? На севере? Но ведь мы-то сидим на самом севере! Значит, солнце на юге.
Все громче и громче сигналы самолетов.
Наконец увидели самолет Молокова. Он старательно заходит на обеспеченную площадку. Вдруг под правую лыжу попадается ледяной ропак. Самолет сильно подпрыгивает, но все кончается хорошо.
Ура! Нашего народу прибыло. Рад, что приехал ветряк. Надоело возиться с капризным двигателем.
Позднее выяснилось, что Алексеев и Мазурук сели в разных местах. Посадки благополучны.
Досадно, что они не с нами.
Иван Папанин, 42 года, начальник станции:
Получена радиограмма от московского корреспондента газеты «Нью-Йорк таймс». Он пишет, что «Америка проявляет колоссальный интерес к великолепному перелету и организации постоянной научной базы на Северном полюсе».
С утра погода на редкость хорошая: небо чистое, без облаков, солнце ослепляет — пришлось надеть очки. С острова Рудольфа вылетел на разведку самолет Р-5. Все мы вооружились терпением: его-то нам сейчас явно недостает. У нас напряженное положение с радиостанцией, так как гонять беспрерывно мотор не хочется, а ветряк, который должен давать энергию, находился в числе других грузов на самолете Молокова.
Прибежал Кренкель и обрадовал всех:
— В двадцать три часа пять минут самолеты на Рудольфе поднялись в воздух и полетели к нам...
Напряжение огромное. По времени самолеты уже должны показаться, а их все нет. Мы вооружились биноклями. Я с нашим кинооператором Марком Трояновским поднялся на торос. Кое-кто забрался на крылья самолета. Бабушкин первым заметил летевший к нам воздушный корабль.
— Вот самолет! — закричал он, вытянув руку.
Мы увидели в небе долгожданную машину.
— Молоков! — крикнул кто-то из ребят.
Действительно, это был он, наш славный Василий Сергеевич. Сколько скромности в этом большевике-летчике! Все его уважают и любят.
На его Золотой звезде стоит цифра 3: он третий по счету Герой Советского Союза в нашей стране. Высокое звание Героя он заслужил во время спасения челюскинцев. В челюскинском лагере его ласково звали «дядя Вася», и с тех пор во всей Арктике его зовут не иначе как дядей Васей.
Через несколько минут машина Молокова была над нами и вскоре опустилась на льдину. Мы окружили Василия Сергеевича и его спутника и крепко-крепко обняли...
Теперь на Северном полюсе два самолета. Население возросло.