26 мая 1937-го года
в дневниках
Михаил Пришвин, 64 года, Загорск, Москва:
26 мая.
Какая скорбь в душе! какая бесконечно ужасная перед глазами картина падения человека, и в то же время какая ничтожная причина, игрушка, вечное перо какое-нибудь вдруг почему-то обрадуют: велосипед, автомобиль, лодка — все такое привлекает к себе, и часто не только забываешься в этом, но даже просто бываешь счастлив.
Можно себе легко представить, что если все эти детские вещи заменить предметами искусства, картинками, операми, симфониями, статуэтками, изящными книгами поэзии, то вот и получится то обычное состояние души образованного и состоятельного человека, в котором он постоянно пребывает...
И если я перееду в Москву и устроюсь в своей квартире и буду иметь возможность заниматься искусством, то мерзости окружающей жизни будут загонять меня в эстетизм и птички мои трясогузки всякие будут заменяться картинками. Но, может быть, через эти картинки я почувствую дыхание истинной культуры человечества, как чувствовал через своих пташек дыхание матери-земли?
По правде-то говоря, как же мало в своей жизни я пользовался для своей души силой искусства. И если земля давала мне так много и любовь эта к земле вызывала так часто желание приблизиться к человеку, и «человек» этот выходил из революции и человеческое дело показывалось в машинах и мостах, то почему бы не показаться истинному человеку в искусстве?
Итак, если весь русский либерализм, социализм и вся такая «прямота» есть конченное дело, то и традиции всей русской литературы кончены: с ними никуда теперь не уйдешь, разве только в «троцкизм» со всеми его последствиями... Но не это пугает, это напротив... а пугает гибель родины, чувство такое, что все было напрасно, и в этом мучит как бы измена отцам. И вот я к ребенку, к сказке подхожу, к такой литературе, которая для государства была бы не «польза», а признак жизни народа со стороны качества ее, а не одной пользы.
Эту мысль свою надо развить посредством дела, т. е. я должен задуманное выполнить, написать и как можно меньше об этом всем болтать.
Хорошо бы поговорить с Ю. М. Соколовым о сказке: рождалась она в народе в каком соотношении с государством.
Ясно сознаю переворот в себе в отношении своем к либералам и социалистам (в бессознательном состоянии он был у меня, конечно, со времени появления во мне «творческой» жизни). — И это да — это движение вперед. Но следует ли из этого подхалимство в отношении к государству? Вот эту ошибку делали все наши «правые»: ошибку как бы поспешности: расставшись с одним, спешили верноподданнически припасть к стопам другого. Это очень похоже на хамство... На государство надо смотреть в таком случае как на необходимость, и если даже от поезда надо посторониться, чтобы он тебя не задавил, то от Левиафана надо почтительно посторониться с вежливым поклоном.
Из всего этого, написанного утром в постели сего 26-го Мая, заключаю, что оба пера хороши, и русское стальное и золотое импортное.
Купить сегодня гребешок, масло. К обеду вернуться домой. Чернил синих.
12 ч. д. Савой. О геройстве Шмидта: — Положение человека на льдине возле с. полюса, окруженного вниманием всего мира, неплохое положение, каждый сел бы, да не каждый мог бы себе это устроить.
Когда я Ставскому сказал, что искусство процветает обыкновенно лишь при государственном упадке страны, что это очень понятно: при упадке не очень думают о средствах обороны и расходуют их на «все», напр., агрессивное государство или восходящее, им не до искусства. И когда я в пример привел восходящую Германию и падающую Англию, предположив, что литература, по всей вероятности, сейчас богаче в Англии, чем в Германии, Ставский спросил:
— А вы думаете, что Германия государство не падающее?
И когда я то же сказал о нас, где все тратится на оборону, что нам художников сейчас не нужно, потому что они для государства бесполезны, та же литература, которая полезна, та не искусство, он вдруг ответил:
— Я положу вас сейчас на обе лопатки, разве мы не издавали классиков, Пушкина в миллионных тиражах?
Так он меня положил.
...
Купил две ручки, одна советской работы со стальным пером, другая импортная с золотым. Какую же сделать рабочей, какую держать про запас. Лева ответил, что писать надо золотой, а про запас иметь советскую; Петя, напротив, сказал, что советская ручка довольно хорошо пишет — ей и писать, ее и носить с собой постоянно, а золотую беречь, как вещь дорогую. — Неверно! — заявил Лева, — надо жить полной жизнью, пиши, папа, постоянно золотым пером.
...впрочем, дорогие товарищи, дело, конечно, не в молодом талантливом писателе, а что если стрелять, то стрелять надо верно, а не так, что хочешь во врага, а попадаешь в друга.
Александр Гладков, драматург, 25 лет, Москва
26 мая.
В газетах фото летчиков, летавших на Северный полюс. Чествование вернувшихся из Бельгии скрипачей — победителей на конкурсе имени Изаи. Узбекская декада. Поездка МХТа в Париж... Все это занимает первые полосы газет. Об этом говорят больше, чем о непрерывном исчезновении людей, увозимых по ночам таинственными «черными воронами». Гениально найденные контрастные штрихи в той исторической драме, которая разыгрывается сейчас в кабинетах Кремля, в комнатах ЦК, в обкомах и наркоматах и в лубянских и бутырских камерах. Замечательная режиссура! Куда до нее Мейерхольду! Так уж повелось этой весной: на первых страницах газет папанинцы, летчики, лауреаты, а на последних страшные разоблачительные материалы. Расчет достигает цели. Камуфляж действует...
В последние дни в городе снова разгул слухов. Аресты, аресты, аресты... Называют имена, которые страшно повторять. Говорят об этом вполголоса или шепотом, оглянувшись, и не переспрашивают. Так ли это? Посмотрим! Зато лихорадочно всматриваются в фото президиумов конференций, в списки участников торжественных приемов. Вчитываются в строки проработок и изобличений.
В оголтелом выступлении на президиуме СП Ставский обвинил Мирского в том, что он «пытался выбросить Фадеева из советской литературы». Каким же образом? Критикой одного из его романов, видите ли. Видно, слова потеряли всякое значение, а люди здравый смысл. Как можно «выбросить писателя» с помощью одной статьи? Сейчас «Литературную газету» редактирует Л.Субоцкий. Бывший редактор А.Болотников, при котором проработочная кампания заваривалась, уже сидит. Завтра сядет Л.Субоцкий...
Иногда все происходящее кажется лишенным всякого смысла. Или — какой-то неизвестный нам, страшный смысл во всем есть
Дневники дрейфующей станции "Северный Полюс-1"
Эрнст Кренкель, 33 года, радист:
26 мая.
Закончили строительство снежного радиодома. Особенными строительными способностями отличился Ширшов. Крыша, из белого шелка хорошо пропускает свет. Освещение ровное, как в хорошем фотоателье.
Двигатель укрепили: в ледяном полу сделали лунки и в них вморозили веревки. Монтажные работы не сложные — ткнул палкой в стену и протаскивай провода. Полюс имеет кое-какие удобства!
Марк Трояновский, 29 лет, киноператор:
26 мая.
Мы готовимся принимать самолеты и настаиваем на немедленном вылете, хотя на Рудольфе облачность и сильный ветер. Но Рудольф сначала высылает П-5 на разведку. Напряженно ждем сообщений. Наконец-то: «Греем моторы!» А у нас все это время светит ослепительное солнце. Приходится вооружаться очками.
Снимаю эффектный ледяной хаос, окружающий лагерь.
Волнует медлительность Рудольфа. Все нервничают.
Водопьянов говорит Отто Юльевичу: «Да прикажите им вылетать, а то мне, чувствую, придется заправиться, лететь туда и вести караван самому».
А у нас неприятности. Жалкий моторчик, которым Кренкель заряжал свои аккумуляторы, сдал окончательно. И с радио у нас плохо — энергия есть только в аккумуляторах. А при полете машин, и особенно если они будут блуждать, придется много работать. Что будем делать? Кренкель ходит злой, не хочет ни есть, ни спать.
Наконец в 23.05 Молоков, Алексеев, Мазурук в воздухе. Напряженно слушаем все сообщения об их полете (слушать мы можем, лимитирована только передача). Через час узнаем, что отстал Мазурук. Он снялся на тридцать пять минут позже и не догнал Молокова с Алексеевым. Те, дойдя до края облачности, начали кружить, поджидая его. Ждали минут тридцать и пошли дальше — надо экономить горючее. Еще через час узнаем, что у Молокова отказал «луч» (УКВ) и он лишен возможности разговаривать с другими машинами. Еще через полчаса выяснилось, что Молоков идет один. Алексеев куда-то пропал средь бела дня.
За час до предполагаемого прилета испортился радиопеленгатор, что затруднит нашу встречу. Вот уж не везет! В шестом часу утра занимаем позиции на высоких торосах и на самолете и вооружаемся биноклями. Бабушкин заметил идущую к нам в направлении от полюса точку. Самолет! Это Молоков. Он со штурманом Рисландом совершил блестящий перелет. Они прошли точно над полюсом, а потом, сделав над ним круг, прямо вышли на нас, несмотря на отсутствие радиопеленга.
Мы предварительно подготовили аэродром и выложили «Т». Но беда в том, что мы не выложили, а накрасили его. А к прилету самолетов ветер переменился и зажженная шашка сбила с толку Молокова, он сел не на «Т», а прямо по дыму. Здорово подпрыгнул, но в общем сел хорошо. Произошла встреча, которая надолго останется в памяти. Люди обнимались, целовались. А ведь мы все расстались всего несколько дней тому назад!
В этих объятиях, перескакивающих с одного на другое фразах было столько радости за успех общего дела, гордости за свою страну! В этот момент мы все как-то даже забыли, что нет еще двух машин, которые не менее важны, чем молоковская. Но теперь уже твердо верилось в удачу.
Спать я лег около восьми часов утра, после того как с рации самолета Молокова дал телеграмму в редакцию «Известий». Теперь у нас будет легче со связью и можно исправно выполнять свои корреспондентские обязанности.
Проснулся около 16 часов. Новости такие: Алексеев нашелся. Он сел где-то около нас. У него все в порядке и при первой погоде он вылетит к нам. Где Мазурук?!
Ох, и достанется же у нас Алексееву! Он летел за Молоковым в 150 метрах и вдруг куда-то исчез!
У нас началась пурга. Сильная облачность. Вчерашнего солнца как не бывало. Наш лагерь имеет деловой вид. Во-первых, много людей (22 человека). Во-вторых, вовсю стучит двигатель на молоковской рации. Привезли умформер для Симы Иванова. Заработала рация и на самолете Водопьянова.
Готовил обед для нашей палатки и Отто Юльевича со штабом. Потом снимал окончание строительства снежного домика рации Кренкеля и установку ветрового двигателя.
Иван Папанин, 42 года, начальник станции:
26 мая.
Водопьянов и Молоков заметно озабочены: где Алексеев и Мазурук? Но все уверены, что они благополучно опустились недалеко от нас.
После прилета Молокова все легли спать, а мы вчетвером — Теодорыч, Женя, Петр Петрович и я — разгружали вновь прибывшее имущество нашей полярной станции. Закончив эту работу, легли отдыхать.
В шесть часов вечера получили радующее сообщение с острова Рудольфа: радист Стромилов связался с радиостанцией самолета Алексеева. Как мы и ожидали, Алексеев благополучно совершил посадку сравнительно недалеко от нашей дрейфующей станции; летчик сообщает, что скоро прилетит к нам.
Закончили строительство радиостанции. Крышу ее покрыли большим парашютом с самолета Н-170. Станция состоит из двух отделений: радио и машинного. Мотор опустили на сорок сантиметров в лед, хорошо укрепили, вморозили веревки. Затем начали собирать ветряк. Во время этой работы получили известие от Ильи Павловича Мазурука. Он также благополучно опустился в районе полюса. Замечательно! Скоро все будут в сборе.
Я послал радиограмму домой. Написал, что новым местом жительства — на полюсе — вполне доволен.
Петр Петрович оторвался на минутку от работы и вручил Эрнсту короткую, но очень выразительную телеграмму для передачи в Ленинград своей семье:
«Счастлив. Устраиваем зимовку на здешних добротных льдах».
Михаил Пришвин, 64 года, Загорск, Москва:
26 мая.
Какая скорбь в душе! какая бесконечно ужасная перед глазами картина падения человека, и в то же время какая ничтожная причина, игрушка, вечное перо какое-нибудь вдруг почему-то обрадуют: велосипед, автомобиль, лодка — все такое привлекает к себе, и часто не только забываешься в этом, но даже просто бываешь счастлив.
Можно себе легко представить, что если все эти детские вещи заменить предметами искусства, картинками, операми, симфониями, статуэтками, изящными книгами поэзии, то вот и получится то обычное состояние души образованного и состоятельного человека, в котором он постоянно пребывает...
И если я перееду в Москву и устроюсь в своей квартире и буду иметь возможность заниматься искусством, то мерзости окружающей жизни будут загонять меня в эстетизм и птички мои трясогузки всякие будут заменяться картинками. Но, может быть, через эти картинки я почувствую дыхание истинной культуры человечества, как чувствовал через своих пташек дыхание матери-земли?
По правде-то говоря, как же мало в своей жизни я пользовался для своей души силой искусства. И если земля давала мне так много и любовь эта к земле вызывала так часто желание приблизиться к человеку, и «человек» этот выходил из революции и человеческое дело показывалось в машинах и мостах, то почему бы не показаться истинному человеку в искусстве?
Итак, если весь русский либерализм, социализм и вся такая «прямота» есть конченное дело, то и традиции всей русской литературы кончены: с ними никуда теперь не уйдешь, разве только в «троцкизм» со всеми его последствиями... Но не это пугает, это напротив... а пугает гибель родины, чувство такое, что все было напрасно, и в этом мучит как бы измена отцам. И вот я к ребенку, к сказке подхожу, к такой литературе, которая для государства была бы не «польза», а признак жизни народа со стороны качества ее, а не одной пользы.
Эту мысль свою надо развить посредством дела, т. е. я должен задуманное выполнить, написать и как можно меньше об этом всем болтать.
Хорошо бы поговорить с Ю. М. Соколовым о сказке: рождалась она в народе в каком соотношении с государством.
Ясно сознаю переворот в себе в отношении своем к либералам и социалистам (в бессознательном состоянии он был у меня, конечно, со времени появления во мне «творческой» жизни). — И это да — это движение вперед. Но следует ли из этого подхалимство в отношении к государству? Вот эту ошибку делали все наши «правые»: ошибку как бы поспешности: расставшись с одним, спешили верноподданнически припасть к стопам другого. Это очень похоже на хамство... На государство надо смотреть в таком случае как на необходимость, и если даже от поезда надо посторониться, чтобы он тебя не задавил, то от Левиафана надо почтительно посторониться с вежливым поклоном.
Из всего этого, написанного утром в постели сего 26-го Мая, заключаю, что оба пера хороши, и русское стальное и золотое импортное.
Купить сегодня гребешок, масло. К обеду вернуться домой. Чернил синих.
12 ч. д. Савой. О геройстве Шмидта: — Положение человека на льдине возле с. полюса, окруженного вниманием всего мира, неплохое положение, каждый сел бы, да не каждый мог бы себе это устроить.
Когда я Ставскому сказал, что искусство процветает обыкновенно лишь при государственном упадке страны, что это очень понятно: при упадке не очень думают о средствах обороны и расходуют их на «все», напр., агрессивное государство или восходящее, им не до искусства. И когда я в пример привел восходящую Германию и падающую Англию, предположив, что литература, по всей вероятности, сейчас богаче в Англии, чем в Германии, Ставский спросил:
— А вы думаете, что Германия государство не падающее?
И когда я то же сказал о нас, где все тратится на оборону, что нам художников сейчас не нужно, потому что они для государства бесполезны, та же литература, которая полезна, та не искусство, он вдруг ответил:
— Я положу вас сейчас на обе лопатки, разве мы не издавали классиков, Пушкина в миллионных тиражах?
Так он меня положил.
...
Купил две ручки, одна советской работы со стальным пером, другая импортная с золотым. Какую же сделать рабочей, какую держать про запас. Лева ответил, что писать надо золотой, а про запас иметь советскую; Петя, напротив, сказал, что советская ручка довольно хорошо пишет — ей и писать, ее и носить с собой постоянно, а золотую беречь, как вещь дорогую. — Неверно! — заявил Лева, — надо жить полной жизнью, пиши, папа, постоянно золотым пером.
...впрочем, дорогие товарищи, дело, конечно, не в молодом талантливом писателе, а что если стрелять, то стрелять надо верно, а не так, что хочешь во врага, а попадаешь в друга.
Александр Гладков, драматург, 25 лет, Москва
26 мая.
В газетах фото летчиков, летавших на Северный полюс. Чествование вернувшихся из Бельгии скрипачей — победителей на конкурсе имени Изаи. Узбекская декада. Поездка МХТа в Париж... Все это занимает первые полосы газет. Об этом говорят больше, чем о непрерывном исчезновении людей, увозимых по ночам таинственными «черными воронами». Гениально найденные контрастные штрихи в той исторической драме, которая разыгрывается сейчас в кабинетах Кремля, в комнатах ЦК, в обкомах и наркоматах и в лубянских и бутырских камерах. Замечательная режиссура! Куда до нее Мейерхольду! Так уж повелось этой весной: на первых страницах газет папанинцы, летчики, лауреаты, а на последних страшные разоблачительные материалы. Расчет достигает цели. Камуфляж действует...
В последние дни в городе снова разгул слухов. Аресты, аресты, аресты... Называют имена, которые страшно повторять. Говорят об этом вполголоса или шепотом, оглянувшись, и не переспрашивают. Так ли это? Посмотрим! Зато лихорадочно всматриваются в фото президиумов конференций, в списки участников торжественных приемов. Вчитываются в строки проработок и изобличений.
В оголтелом выступлении на президиуме СП Ставский обвинил Мирского в том, что он «пытался выбросить Фадеева из советской литературы». Каким же образом? Критикой одного из его романов, видите ли. Видно, слова потеряли всякое значение, а люди здравый смысл. Как можно «выбросить писателя» с помощью одной статьи? Сейчас «Литературную газету» редактирует Л.Субоцкий. Бывший редактор А.Болотников, при котором проработочная кампания заваривалась, уже сидит. Завтра сядет Л.Субоцкий...
Иногда все происходящее кажется лишенным всякого смысла. Или — какой-то неизвестный нам, страшный смысл во всем есть
Дневники дрейфующей станции "Северный Полюс-1"
Эрнст Кренкель, 33 года, радист:
26 мая.
Закончили строительство снежного радиодома. Особенными строительными способностями отличился Ширшов. Крыша, из белого шелка хорошо пропускает свет. Освещение ровное, как в хорошем фотоателье.
Двигатель укрепили: в ледяном полу сделали лунки и в них вморозили веревки. Монтажные работы не сложные — ткнул палкой в стену и протаскивай провода. Полюс имеет кое-какие удобства!
Марк Трояновский, 29 лет, киноператор:
26 мая.
Мы готовимся принимать самолеты и настаиваем на немедленном вылете, хотя на Рудольфе облачность и сильный ветер. Но Рудольф сначала высылает П-5 на разведку. Напряженно ждем сообщений. Наконец-то: «Греем моторы!» А у нас все это время светит ослепительное солнце. Приходится вооружаться очками.
Снимаю эффектный ледяной хаос, окружающий лагерь.
Волнует медлительность Рудольфа. Все нервничают.
Водопьянов говорит Отто Юльевичу: «Да прикажите им вылетать, а то мне, чувствую, придется заправиться, лететь туда и вести караван самому».
А у нас неприятности. Жалкий моторчик, которым Кренкель заряжал свои аккумуляторы, сдал окончательно. И с радио у нас плохо — энергия есть только в аккумуляторах. А при полете машин, и особенно если они будут блуждать, придется много работать. Что будем делать? Кренкель ходит злой, не хочет ни есть, ни спать.
Наконец в 23.05 Молоков, Алексеев, Мазурук в воздухе. Напряженно слушаем все сообщения об их полете (слушать мы можем, лимитирована только передача). Через час узнаем, что отстал Мазурук. Он снялся на тридцать пять минут позже и не догнал Молокова с Алексеевым. Те, дойдя до края облачности, начали кружить, поджидая его. Ждали минут тридцать и пошли дальше — надо экономить горючее. Еще через час узнаем, что у Молокова отказал «луч» (УКВ) и он лишен возможности разговаривать с другими машинами. Еще через полчаса выяснилось, что Молоков идет один. Алексеев куда-то пропал средь бела дня.
За час до предполагаемого прилета испортился радиопеленгатор, что затруднит нашу встречу. Вот уж не везет! В шестом часу утра занимаем позиции на высоких торосах и на самолете и вооружаемся биноклями. Бабушкин заметил идущую к нам в направлении от полюса точку. Самолет! Это Молоков. Он со штурманом Рисландом совершил блестящий перелет. Они прошли точно над полюсом, а потом, сделав над ним круг, прямо вышли на нас, несмотря на отсутствие радиопеленга.
Мы предварительно подготовили аэродром и выложили «Т». Но беда в том, что мы не выложили, а накрасили его. А к прилету самолетов ветер переменился и зажженная шашка сбила с толку Молокова, он сел не на «Т», а прямо по дыму. Здорово подпрыгнул, но в общем сел хорошо. Произошла встреча, которая надолго останется в памяти. Люди обнимались, целовались. А ведь мы все расстались всего несколько дней тому назад!
В этих объятиях, перескакивающих с одного на другое фразах было столько радости за успех общего дела, гордости за свою страну! В этот момент мы все как-то даже забыли, что нет еще двух машин, которые не менее важны, чем молоковская. Но теперь уже твердо верилось в удачу.
Спать я лег около восьми часов утра, после того как с рации самолета Молокова дал телеграмму в редакцию «Известий». Теперь у нас будет легче со связью и можно исправно выполнять свои корреспондентские обязанности.
Проснулся около 16 часов. Новости такие: Алексеев нашелся. Он сел где-то около нас. У него все в порядке и при первой погоде он вылетит к нам. Где Мазурук?!
Ох, и достанется же у нас Алексееву! Он летел за Молоковым в 150 метрах и вдруг куда-то исчез!
У нас началась пурга. Сильная облачность. Вчерашнего солнца как не бывало. Наш лагерь имеет деловой вид. Во-первых, много людей (22 человека). Во-вторых, вовсю стучит двигатель на молоковской рации. Привезли умформер для Симы Иванова. Заработала рация и на самолете Водопьянова.
Готовил обед для нашей палатки и Отто Юльевича со штабом. Потом снимал окончание строительства снежного домика рации Кренкеля и установку ветрового двигателя.
Иван Папанин, 42 года, начальник станции:
26 мая.
Водопьянов и Молоков заметно озабочены: где Алексеев и Мазурук? Но все уверены, что они благополучно опустились недалеко от нас.
После прилета Молокова все легли спать, а мы вчетвером — Теодорыч, Женя, Петр Петрович и я — разгружали вновь прибывшее имущество нашей полярной станции. Закончив эту работу, легли отдыхать.
В шесть часов вечера получили радующее сообщение с острова Рудольфа: радист Стромилов связался с радиостанцией самолета Алексеева. Как мы и ожидали, Алексеев благополучно совершил посадку сравнительно недалеко от нашей дрейфующей станции; летчик сообщает, что скоро прилетит к нам.
Закончили строительство радиостанции. Крышу ее покрыли большим парашютом с самолета Н-170. Станция состоит из двух отделений: радио и машинного. Мотор опустили на сорок сантиметров в лед, хорошо укрепили, вморозили веревки. Затем начали собирать ветряк. Во время этой работы получили известие от Ильи Павловича Мазурука. Он также благополучно опустился в районе полюса. Замечательно! Скоро все будут в сборе.
Я послал радиограмму домой. Написал, что новым местом жительства — на полюсе — вполне доволен.
Петр Петрович оторвался на минутку от работы и вручил Эрнсту короткую, но очень выразительную телеграмму для передачи в Ленинград своей семье:
«Счастлив. Устраиваем зимовку на здешних добротных льдах».