3 июня 1917-го
в дневниках
Александр Бенуа, художник, основатель объединения "Мир искусства", 47 лет, публицист, общественный деятель революционного Петрограда 1917-го:
Суббота. Утром писал «Осень» и многое исправил. Когда я работаю смело и как-то бессознательно, то у меня выходит прилично. Но такое настроение недолго держится, и почти всегда, после двух часов работы, я падаю духом, начинаю рассуждать и в то же время мусолить.
...
В 4 ч. явился приехавший на днях из Киева Нарбут. Просил советов относительно постановки «Павла I», порученной ему Дризеном для Малого театра. Сущий ребенок. Он простодушно растерян перед выбором между «исторической точностью» и строгим соблюдением ремарок автора (весьма бесцеремонных, а зачастую безвкусных), все подгонявшего под свой тезис. На сей раз я очень настаивал на том, чтобы постановщик «исправлял» автора. Рассказывал чудеса об Украине — будто она накануне полного отложения. Рада уже сложилась и полна негодования на формирование польских войск в пределах Украины, видя в этом, между прочим, и контрреволюционную злую волю (поляки мечтают распространиться «от моря до моря», и в то же время они природные угнетатели украинцев). К сожалению, его медлительный тон, его тяжесть мысли меня быстро утомили, и я уже не знал, чем его занимать. Со скуки стали вместе обозревать в подзорную трубу панораму, развертывающуюся перед окнами. Поразительно красиво, между прочим, вырисовывается колесница арки Генерального штаба на фоне купола католической св. Екатерины.
К обеду Стип. Его злоба на Керенского растет, особенно бесит Яремича случай с обмороком солдата, которого Керенский заклеймил трусом. Мне тоже этот случай представляется подозрительным. Но я еще колеблюсь между одобрением талантливого каботинера и опасением, как бы вдруг под каботинажем ничего опасного не оказалось, как бы вдруг Керенский не оказался просто обманщиком — Гапоном второй революции, пешкой в руках англичан, карьеристом или человеком, уже развращенным дрянненьким тщеславием.
Позже подошли Нерадовский и Аргутон. Первый в восторге от деловитости Челнокова. Прочит его в председатели Совета при Головине. Пусть! Авось съест Макарова.
Еще позже Костя Сомов с Вальполем, уезжающим завтра в Англию и поэтому совсем захандривший. Оставшись со мной наедине (он пожелал рассматривать папку моих этюдов окрестностей Петербурга), он внезапно обнял меня и крепко поцеловал в губы, как «прощаясь навсегда».
Еще одна из «наших союзниц» отпадает — Нина Жук. И она, подобно Верейскому, заговорила о необходимости вернуть «отнятые губернии»! Именно эти совсем маленькие людишки вселяют во мне наибольшую тревогу. Это и есть голос стада, эпидемия того, с чем нельзя справиться, что толкает на стихийные безумства или является ими. Таким образом, под дирижерской палочкой миролюбия Керенского кризис общего психоза возобновляется с небывалой остротой, и мы приближаемся к роковым переломам. Или это и есть уже лишь конвульсия агонии? С Вальполем о политике избегали говорить. Костя мрачен более чем когда-либо, беспрестанно высказывает презрение к человечеству и не видит никакого выхода из создавшегося положения. Склоняюсь и я к такому же отношению.
Михаил Пришвин, 44 года, Хрущево под Ельцом:
Обнаглели бабы: сначала дрова разобрали в лесу, потом траву, потом к саду подвинулись, забрались на двор за дровами (самогон гнать) и вот уже в доме стали показываться: разрешите на вашем огороде рассаду посеять, разрешите под вашу курицу яички подложить
Александр Блок, 36 лет, Петроград
Утром приехала Бу, спит на моем диване. Очевидно, я сегодня мало буду делать. Письмо маме.
Да, я ничего не делал. Приезд милой так всполошил меня, «выбил из колеи».
Вечером мы были с ней в каком-то идиотском «Луна-Парке», в оперетке, но она все-таки была довольна, я был этому рад.
Ночью — на улице — бледная от злой ревности Дельмас. А от m-me Коган лежит письмо. «Они» правы все, потому что во мне есть притягательная сила, хотя, может быть, я догораю.
Софья Андреевна Толстая, вдова Льва Толстого, 72 года, Ясная Поляна:
3 июня. Получила благодарность от Московского университета за пожертвованное Полное собрание сочинений Л. Н. Толстого с похвалой, что мое издание лучшее .
Александр Бенуа, художник, основатель объединения "Мир искусства", 47 лет, публицист, общественный деятель революционного Петрограда 1917-го:
Суббота. Утром писал «Осень» и многое исправил. Когда я работаю смело и как-то бессознательно, то у меня выходит прилично. Но такое настроение недолго держится, и почти всегда, после двух часов работы, я падаю духом, начинаю рассуждать и в то же время мусолить.
...
В 4 ч. явился приехавший на днях из Киева Нарбут. Просил советов относительно постановки «Павла I», порученной ему Дризеном для Малого театра. Сущий ребенок. Он простодушно растерян перед выбором между «исторической точностью» и строгим соблюдением ремарок автора (весьма бесцеремонных, а зачастую безвкусных), все подгонявшего под свой тезис. На сей раз я очень настаивал на том, чтобы постановщик «исправлял» автора. Рассказывал чудеса об Украине — будто она накануне полного отложения. Рада уже сложилась и полна негодования на формирование польских войск в пределах Украины, видя в этом, между прочим, и контрреволюционную злую волю (поляки мечтают распространиться «от моря до моря», и в то же время они природные угнетатели украинцев). К сожалению, его медлительный тон, его тяжесть мысли меня быстро утомили, и я уже не знал, чем его занимать. Со скуки стали вместе обозревать в подзорную трубу панораму, развертывающуюся перед окнами. Поразительно красиво, между прочим, вырисовывается колесница арки Генерального штаба на фоне купола католической св. Екатерины.
К обеду Стип. Его злоба на Керенского растет, особенно бесит Яремича случай с обмороком солдата, которого Керенский заклеймил трусом. Мне тоже этот случай представляется подозрительным. Но я еще колеблюсь между одобрением талантливого каботинера и опасением, как бы вдруг под каботинажем ничего опасного не оказалось, как бы вдруг Керенский не оказался просто обманщиком — Гапоном второй революции, пешкой в руках англичан, карьеристом или человеком, уже развращенным дрянненьким тщеславием.
Позже подошли Нерадовский и Аргутон. Первый в восторге от деловитости Челнокова. Прочит его в председатели Совета при Головине. Пусть! Авось съест Макарова.
Еще позже Костя Сомов с Вальполем, уезжающим завтра в Англию и поэтому совсем захандривший. Оставшись со мной наедине (он пожелал рассматривать папку моих этюдов окрестностей Петербурга), он внезапно обнял меня и крепко поцеловал в губы, как «прощаясь навсегда».
Еще одна из «наших союзниц» отпадает — Нина Жук. И она, подобно Верейскому, заговорила о необходимости вернуть «отнятые губернии»! Именно эти совсем маленькие людишки вселяют во мне наибольшую тревогу. Это и есть голос стада, эпидемия того, с чем нельзя справиться, что толкает на стихийные безумства или является ими. Таким образом, под дирижерской палочкой миролюбия Керенского кризис общего психоза возобновляется с небывалой остротой, и мы приближаемся к роковым переломам. Или это и есть уже лишь конвульсия агонии? С Вальполем о политике избегали говорить. Костя мрачен более чем когда-либо, беспрестанно высказывает презрение к человечеству и не видит никакого выхода из создавшегося положения. Склоняюсь и я к такому же отношению.
Михаил Пришвин, 44 года, Хрущево под Ельцом:
Обнаглели бабы: сначала дрова разобрали в лесу, потом траву, потом к саду подвинулись, забрались на двор за дровами (самогон гнать) и вот уже в доме стали показываться: разрешите на вашем огороде рассаду посеять, разрешите под вашу курицу яички подложить
Александр Блок, 36 лет, Петроград
Утром приехала Бу, спит на моем диване. Очевидно, я сегодня мало буду делать. Письмо маме.
Да, я ничего не делал. Приезд милой так всполошил меня, «выбил из колеи».
Вечером мы были с ней в каком-то идиотском «Луна-Парке», в оперетке, но она все-таки была довольна, я был этому рад.
Ночью — на улице — бледная от злой ревности Дельмас. А от m-me Коган лежит письмо. «Они» правы все, потому что во мне есть притягательная сила, хотя, может быть, я догораю.
Софья Андреевна Толстая, вдова Льва Толстого, 72 года, Ясная Поляна:
3 июня. Получила благодарность от Московского университета за пожертвованное Полное собрание сочинений Л. Н. Толстого с похвалой, что мое издание лучшее .