14 июня 1942-го года
в дневниках
Дмитрий Жигунов, 36 лет, капитан, командир батальона, воевавшего в районе города Кириши Ленинградской области:
14 июня.
С Хвойной на самолете, меня доставили опять в город Вологду и опять в тот же госпиталь и попал опять на лечение к старому знакомому — врачу Панушкину — который ещё лечил меня в прошлом году. Рентген показал — разбито 4-ое ребро грудной клетки — осколки кости застряли в мягкой ткани у левого легкого, задето левое легкое и пробита левая лопатка — атрофированы мускулы и левая сторона нервной системы — левая рука безжизненна, но доктор сказал — будет в будущем работать почти нормально.
Михаила я отправил из Вологды в Ленинград — может быть мои любимые уже там — он должен приехать к 1-му июля.
Всеволод Вишневский, 41 год, военный корреспондент центральных газет, Ленинград:
14 июня.
...Наши упорно бомбят Котку, караваны транспортов в Финском заливе, бьют по аэродромам. Немецкие самолеты изредка появляются на восточных участках (на Ладоге, в Волхове), сбрасывают листовки. На каких идиотов это рассчитано?..
С. К., как я узнал, еще с форта не вернулась... Жду...
На душе ровно — я живу без литературно-служебных дрязг... Летчики народ боевой, простой (хотя тоже относительно). С ними мне хорошо. Я продумываю их рассказы, сверяю, подмечаю быт, штрихи. Быт донельзя простецкий, никакой аффектации, но внутренняя дисциплина строгая и, конечно, уймища служебно-бытовых неполадок... Летчики не имеют полных выходных дней, явно скучают, так как их свободное время не разнообразится концертами, кино, играми, хотя отдых можно было бы рационально организовать. Когда мы прикончим эту бытовую неорганизованность?
Аэродром плоховат: в стенах — выбоины, лужи, грязно; на старте тучи пыли.
Ночью штурмовики ходили в Финский залив и потопили два транспорта
Вера Инбер, поэт, 51 год, Ленинград
14 июня 1942 года. Аэростаты похожи на гигантские личинки.
В оркестре Филармонии вторые скрипки получили вторую категорию и потому не выжили... Они теперь все новые.
Вода из крана, «смутившаяся» от бомбы.
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, Ленинград:
14 июня. 358[-й] день войны. Воскресенье. Затишье бывает перед бурей. И буря грянула. Ночью завязался воздушный бой с прорвавшимися к центру города стервятниками. Воздух сотрясался от беспрерывной стрельбы всех зенитных батарей на Неве — береговых и корабельных. Стервятники бросали бомбы, но где-то в стороне от нас. Вдруг учащенно запалили орудия, застрекотали резкой, сухой строчкой пулеметы... Я стоял в изголовьи М. Ф., у которой очень болела голова с вечера; она проснулась. И в эту минуту — багрово-красноватый блеск за окном на фоне белой ленинградской ночи, звон разбитых стекол, вихрь, ворвавшийся в комнату через распахнувшиеся рамы окна против дивана, на котором лежала М. Ф. Мы поспешно вышли в переднюю, где нет окон. Открыл двери на лестницу. Все стекла громадного окна вылетели и осколки валялись на площадке.
Стрельба стала затихать, потом снова усилилась, и в такт выстрелам билось и без того усталое сердце.
Пронесет? Или пришел час?..
В передней было темно. Зажгли «светильник» (коптилку). И, взявшись за руку с М. Ф., ожидали своей «судьбы».
На этот раз она отсрочила наши испытания. Через час все смолкло и, подойдя к радио, мы услышали не учащенное дыхание хронометра, а радостные (самые сладостные из всех!) звуки сигнала «Отбой воздушной тревоги».
Прошли по комнатам. У нас разбилось одно стекло. Остальные рамы, остававшиеся незапертыми, распахнулись. На дворе в белесом полусвете утра суетились какие-то тени у подъездов. Не видно было, чтобы кто-нибудь шел из бомбоубежища. Да и уходил ли кто-нибудь туда? Там сыро и загрязнено после зимы.
М. Ф. сбегала к соседям. Они спускались вниз, прячась на лестничной клетке. Взрывная волна их опахнула. Поздравляли друг друга с... новым рождением.
Записываю, как все было. Теперь это «бытовое явление». Во всем мире происходит то же. Мне хотелось записать случившееся ночью более подробно, потому что мои записки главным образом отображают то, что происходит на моем малом радиусе. Сомнение берет — зачем я пишу эти листки? Ведь, может быть, взрывной ветер развеет их или испепелит огонь от разорвавшейся бомбы или артиллерийского снаряда! И все-таки пишу.
В газетах время от времени появляются стихи, посвященные вопросам войны. Александр Прокофьев, под влиянием заключенных с Америкой и Великобританией договоров о боевом содружестве, которые были заключены во время посещения Молотовым Лондона и Вашингтона, так отзывается на это историческое событие:
Такие вести окрылили
Союз народов. Он — велик.
Конец приходит Гитлерии,
победы нашей ясен лик.
Оружье славя боевое,
ударят грозные полки,
и тварь коричневая взвоет,
совсем зажатая в тиски.
Новое слово «Гитлерия», пожалуй, очень удачное; напоминает вид какой-то страшной болезни, вроде «летаргии», но в обратном смысле — вроде «виттовой пляски».
Я уже отмечал такие слова, как «коричневая чума», теперь новое ругательное слово — «тварь коричневая».
Общий вывод: «на благо народов всего мира гитлеризм будет разгромлен».
Известие о том, что в Европе [против] Германии будет создан второй фронт, всех нас очень подняло.
Мы вне большой политики. Нам мало что известно и что понятно. Но, как «обыватели», мы судим так: англо-американские войска через Норвегию проникают в Финляндию и нависают над Балтийским морем, сжимают и ликвидируют финскую армию в восточной части Финского залива и у Ладожского озера. Другая часть англо-американских войск проникает через Архангельск для выполнения той же задачи. На Средиземном море начинается наступление на Италию, и ведутся снова военные операции в Греции. Немецко-итальянско-венгерско-румынско-фи
Мы, по-обывательски, думаем о том, как было бы важно нанести решительные удары германской живой силе и технике на ее территории. Это можно сделать только при помощи воздушных сил. Кажется, это не мечта, и она уже осуществляется...
Германия — «коричневая», гитлеровская, должна быть сделана безвредной для будущего мира во всем мире. В этом лозунге заключается сейчас программа всей нашей деятельности. Существует сейчас только одна эта задача всемирно-исторического значения. Завоевания, достигнутые свободным человечеством, должны быть спасены. Диалектически — разрушением всего, что является базой военной мощи гитлеровской Германии.
Как обыватели, мы молча, не говоря вслух, обдумываем те трудности, которые выпали на долю тов. Молотова при посещении Вашингтона. О борьбе с Японией в договорах нет ни слова.
С большим волнением мы прочитали короткие строчки, которыми обменялись Рузвельт и Сталин. В «послании» президента говорится: «Я очень благодарю Вас за посылку господина Молотова с тем, чтобы повидать меня, и я с нетерпением ожидаю сообщения о его благополучном прибытии обратно в Советский Союз. Визит к нам был весьма удовлетворительным».
И. В. Сталин ответил: «Советское правительство так же, как и Вы, господин Президент, считает, что результаты визита В. М. Молотова в США были вполне удовлетворительны. Пользуюсь случаем, чтобы от имени Советского Правительства выразить Вам, господин Президент, искреннюю благодарность за тот сердечный прием, который Вами был оказан В. М. Молотову и его спутникам за все время их пребывания в США. В. М. Молотов сегодня вернулся в Москву».
Передовая «Правды» кончается следующими словами: «Впереди еще трудные дни борьбы — жестокой, непримиримой, беспощадной». Но Молотов в своей речи твердо и уверенно заявляет: «Недалеко то время, когда наше правое дело одержит полную победу».
Ни на секунду я не сомневался и не сомневаюсь в этом. Пусть я погибну, как миллионы таких же, как я, пусть я тоскую, страдаю и, бог весть, что еще переживу, но впереди мир в мире и новое устройство человечества. Стараданье сотен миллионов, гибель многих миллионов создадут невозможность повторения случившегося.
И ты, мой дальний друг, для которого я пишу эти письма-записки, простишь меня, что я, как гражданин вселенной, как убежденный советский человек, не всегда бываю выдержанным до конца и вдруг затоскую, как просто живой человек, как индивидуум, как «капля-микрокосм» с отдельным своим внутренним и неповторимым миром. Ты простишь мне неуемную смертную тоску... Не по-обывательски я воспринимаю события. Слишком они волнуют меня. Задумываюсь я над многим, хочу понять, освоить, предвидеть. Иногда я слепо заблуждаюсь, подчиняясь тем настроениям, которые создаются ограниченным отрезком моего малого радиуса, отсутствием непосредственной возможности принять участие в борьбе.
Все это ты поймешь, мой дальний друг, распутывая мои противоречия. Я ничего не сглаживаю, не стираю, не стремлюсь обратить в систему. Предо мной жизнь и страшные страницы ее истории. Моя задача — запечатлеть то, что по моим соображениям может помочь тебе, мой дальний друг, для восстановления прошлого не в широких схематических исторических обобщениях, а в живой противоречивой конкретной действительности.
Один западный политический обозреватель так оценивает англо-советский договор: «11 июня 1942 года Европа, находящаяся в разгаре войны, получила хартию безопасности. Две мощнейшие державы заключили полный военный союз, являющийся базой постоянного послевоенного устройства».
Один из самых трудных вопросов — об отношениях СССР и Японии — во всех документах обойден полным молчанием. Не может быть, чтобы и по этому вопросу не было полной договоренности. Вероятно, до поры до времени такое соглашение останется неизвестным.
Поездка Молотова в Лондон и Вашингтон совершалась в полной тайне. И даже договоры были опубликованы после того, как Молотов вернулся в Москву. Теперь вполне понятны заботливые слова Ф. Рузвельта об его благополучном возвращении.
Интересно, что в английском парламенте старейший член палаты Ллойд Джордж заявил, что если бы этот договор был заключен несколько лет тому назад, то «эта война никогда бы не произошла».
Иногда я очень жалею, что судьба не дала мне быть прямым очевидцем (если не активным участником) великих исторических событий. Я имею о них сведения, пущенные только для общего сведения, не больше; и если я записываю все же их здесь, то только [чтобы] зафиксировать, как реагировала на них окружающая меня среда (в том числе и я) на моем малом радиусе.
Софья Аверичева, актриса, 27 лет, на фронте - разведчица, Ярославль:
14 июня.
Мои родные далеко, они еще ничего не знают. Меня провожает Маруся. Не успела я войти в дом, как прибежала она, принесла жареных котлет, пирожков и даже эмалированную кружку. Вот это подарок! Уложили мы с ней все в вещевой мешок и отправились на призывной пункт.
По дороге вспомнили, как мы познакомились. Нас, группу артистов, прикрепили к столовой летчиков. Ко мне подбежала миловидная девушка и стала рассказывать, как она плакала на спектакле «Коварство и любовь» и как ей было жалко мою Любку в спектакле «Шел солдат с фронта»...
Распрощались на мосту через Которосль. Дальше попросила Марусю не ходить: хотелось немножко побыть одной.
Призывной пункт. Клуб паровозоремонтного завода. Черные полы блестят от втертой грязи. Здесь идут бесконечные сборы, отсюда отправляются на фронт.
В фойе клуба за длинным столом сидит один-единственный человек, и человек этот — девушка. Короткая стрижка. Широкоскулое умное лицо, пухлый рот. Дерзкие, смеющиеся глаза. Встала навстречу: «Вот здорово! Значит, вдвоем!»
Познакомились.
Валентина Лаврова училась в Ярославском педагогическом институте, потом преподавала в Рыбинском районе в селе Раздумово. Комсомолка. Идет на фронт добровольцем.
Появился работник военкомата. «Сегодня, — сказал он, — ждать уже некого, все ушли. Вам также нужно идти в расположение вашего батальона.
Мы с Лавровой забросили свои мешки за плечи и зашагали по шпалам. Валя рассказывала:
— У нас вся семья педагоги. Да, да, ты не удивляйся! В нашей семье пять учителей: мама, отец, старшая сестра Лиза, брат Михаил и я. Да и младшая наша, Августа — Гусенок — уже сейчас твердит: буду учительницей. Неизвестно только, кем станет Николай... Ох и люблю я ходить! Всю жизнь, понимаешь, с детских лет увлекалась туристическими походами. А потом, когда стала взрослой, сама стала водить ребят в походы. Природа, костры, картошка, палатка — чудесно!
Валентина взахлеб рассказывала о своей работе, о своих школьных друзьях — ребятишках, задавала мне множество вопросов, при этом смеялась во всю мощь своих легких.
Здание школы, где расположился батальон, превратилось в место сбора, стало нашим жилищем. Нам показали нашу комнату. Здесь были медсестры, телефонистки, радистки, машинистки, повара, даже официантки. Спят на полу, нет ни матрацев, ни даже соломы.
— Ну что ж, давай выберем поудобней местечко! — сказала Валентина. Растолкала чьи-то вещи, очистила угол: — Располагайся, товарищ артистка, на этой сценической площадке!
Развязали мы свои вещевые мешки, помылись, закусили и, не раздеваясь, уснули сном крепким и безмятежным
Сергей Вавилов, физик, академик, 51 год
14 июня.
Йошкар-Ола. Воскресенье. Может быть, «все прочее» у человека бессознательно только для знания. Оно одно идет последовательно выше и выше. Сейчас гимназист знает больше Эвклида и Ньютона. Это замечательное свойство знания. Все остальное обращается вспять, флуктуирует. А здесь excelsior. Если бы Земля до времени не сгорела и не развалилась, если бы удалось зацепиться за что-то другое и передать научное наследство дальше... Тогда нашелся бы смысл у мира.
Сознание у человека, собаки, мухи, амебы, молекулы, электрона. Но если можно вниз все к более простому и элементарному, то неужели нет подъема кверху от человека — выше. Тогда все понятно, мир одухотворенный с единой душой. А наши флуктуации и несчастия — это подстригание ногтей, волос, насморки.
О Николае ничего. Мертвая стена.
Лидия Чуковская, 35 лет, Ташкент (NN - Анна Ахматова):
14 июня.
Сегодня при мне к NN пришел Липко и в срочном порядке взял у нее «Ночь» и «Вовочку» для альманаха «Ленинград». Ритмический перебой во второй строке явно смутил его (в «Ночи»).
NN очень удерживала меня, собиралась пойти со мной к Хазину, но потом полил дождь, явилась Дробо- това, и она осталась.
Она получила письмо от Николая Николаевича из Самарканда и опять расстроилась. Он бедствует.
Упорно говорит о поездке в Ленинград. Надеюсь, что ее не пустят.
Дмитрий Жигунов, 36 лет, капитан, командир батальона, воевавшего в районе города Кириши Ленинградской области:
14 июня.
С Хвойной на самолете, меня доставили опять в город Вологду и опять в тот же госпиталь и попал опять на лечение к старому знакомому — врачу Панушкину — который ещё лечил меня в прошлом году. Рентген показал — разбито 4-ое ребро грудной клетки — осколки кости застряли в мягкой ткани у левого легкого, задето левое легкое и пробита левая лопатка — атрофированы мускулы и левая сторона нервной системы — левая рука безжизненна, но доктор сказал — будет в будущем работать почти нормально.
Михаила я отправил из Вологды в Ленинград — может быть мои любимые уже там — он должен приехать к 1-му июля.
Всеволод Вишневский, 41 год, военный корреспондент центральных газет, Ленинград:
14 июня.
...Наши упорно бомбят Котку, караваны транспортов в Финском заливе, бьют по аэродромам. Немецкие самолеты изредка появляются на восточных участках (на Ладоге, в Волхове), сбрасывают листовки. На каких идиотов это рассчитано?..
С. К., как я узнал, еще с форта не вернулась... Жду...
На душе ровно — я живу без литературно-служебных дрязг... Летчики народ боевой, простой (хотя тоже относительно). С ними мне хорошо. Я продумываю их рассказы, сверяю, подмечаю быт, штрихи. Быт донельзя простецкий, никакой аффектации, но внутренняя дисциплина строгая и, конечно, уймища служебно-бытовых неполадок... Летчики не имеют полных выходных дней, явно скучают, так как их свободное время не разнообразится концертами, кино, играми, хотя отдых можно было бы рационально организовать. Когда мы прикончим эту бытовую неорганизованность?
Аэродром плоховат: в стенах — выбоины, лужи, грязно; на старте тучи пыли.
Ночью штурмовики ходили в Финский залив и потопили два транспорта
Вера Инбер, поэт, 51 год, Ленинград
14 июня 1942 года. Аэростаты похожи на гигантские личинки.
В оркестре Филармонии вторые скрипки получили вторую категорию и потому не выжили... Они теперь все новые.
Вода из крана, «смутившаяся» от бомбы.
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, Ленинград:
14 июня. 358[-й] день войны. Воскресенье. Затишье бывает перед бурей. И буря грянула. Ночью завязался воздушный бой с прорвавшимися к центру города стервятниками. Воздух сотрясался от беспрерывной стрельбы всех зенитных батарей на Неве — береговых и корабельных. Стервятники бросали бомбы, но где-то в стороне от нас. Вдруг учащенно запалили орудия, застрекотали резкой, сухой строчкой пулеметы... Я стоял в изголовьи М. Ф., у которой очень болела голова с вечера; она проснулась. И в эту минуту — багрово-красноватый блеск за окном на фоне белой ленинградской ночи, звон разбитых стекол, вихрь, ворвавшийся в комнату через распахнувшиеся рамы окна против дивана, на котором лежала М. Ф. Мы поспешно вышли в переднюю, где нет окон. Открыл двери на лестницу. Все стекла громадного окна вылетели и осколки валялись на площадке.
Стрельба стала затихать, потом снова усилилась, и в такт выстрелам билось и без того усталое сердце.
Пронесет? Или пришел час?..
В передней было темно. Зажгли «светильник» (коптилку). И, взявшись за руку с М. Ф., ожидали своей «судьбы».
На этот раз она отсрочила наши испытания. Через час все смолкло и, подойдя к радио, мы услышали не учащенное дыхание хронометра, а радостные (самые сладостные из всех!) звуки сигнала «Отбой воздушной тревоги».
Прошли по комнатам. У нас разбилось одно стекло. Остальные рамы, остававшиеся незапертыми, распахнулись. На дворе в белесом полусвете утра суетились какие-то тени у подъездов. Не видно было, чтобы кто-нибудь шел из бомбоубежища. Да и уходил ли кто-нибудь туда? Там сыро и загрязнено после зимы.
М. Ф. сбегала к соседям. Они спускались вниз, прячась на лестничной клетке. Взрывная волна их опахнула. Поздравляли друг друга с... новым рождением.
Записываю, как все было. Теперь это «бытовое явление». Во всем мире происходит то же. Мне хотелось записать случившееся ночью более подробно, потому что мои записки главным образом отображают то, что происходит на моем малом радиусе. Сомнение берет — зачем я пишу эти листки? Ведь, может быть, взрывной ветер развеет их или испепелит огонь от разорвавшейся бомбы или артиллерийского снаряда! И все-таки пишу.
В газетах время от времени появляются стихи, посвященные вопросам войны. Александр Прокофьев, под влиянием заключенных с Америкой и Великобританией договоров о боевом содружестве, которые были заключены во время посещения Молотовым Лондона и Вашингтона, так отзывается на это историческое событие:
Такие вести окрылили
Союз народов. Он — велик.
Конец приходит Гитлерии,
победы нашей ясен лик.
Оружье славя боевое,
ударят грозные полки,
и тварь коричневая взвоет,
совсем зажатая в тиски.
Новое слово «Гитлерия», пожалуй, очень удачное; напоминает вид какой-то страшной болезни, вроде «летаргии», но в обратном смысле — вроде «виттовой пляски».
Я уже отмечал такие слова, как «коричневая чума», теперь новое ругательное слово — «тварь коричневая».
Общий вывод: «на благо народов всего мира гитлеризм будет разгромлен».
Известие о том, что в Европе [против] Германии будет создан второй фронт, всех нас очень подняло.
Мы вне большой политики. Нам мало что известно и что понятно. Но, как «обыватели», мы судим так: англо-американские войска через Норвегию проникают в Финляндию и нависают над Балтийским морем, сжимают и ликвидируют финскую армию в восточной части Финского залива и у Ладожского озера. Другая часть англо-американских войск проникает через Архангельск для выполнения той же задачи. На Средиземном море начинается наступление на Италию, и ведутся снова военные операции в Греции. Немецко-итальянско-венгерско-румынско-фи
Мы, по-обывательски, думаем о том, как было бы важно нанести решительные удары германской живой силе и технике на ее территории. Это можно сделать только при помощи воздушных сил. Кажется, это не мечта, и она уже осуществляется...
Германия — «коричневая», гитлеровская, должна быть сделана безвредной для будущего мира во всем мире. В этом лозунге заключается сейчас программа всей нашей деятельности. Существует сейчас только одна эта задача всемирно-исторического значения. Завоевания, достигнутые свободным человечеством, должны быть спасены. Диалектически — разрушением всего, что является базой военной мощи гитлеровской Германии.
Как обыватели, мы молча, не говоря вслух, обдумываем те трудности, которые выпали на долю тов. Молотова при посещении Вашингтона. О борьбе с Японией в договорах нет ни слова.
С большим волнением мы прочитали короткие строчки, которыми обменялись Рузвельт и Сталин. В «послании» президента говорится: «Я очень благодарю Вас за посылку господина Молотова с тем, чтобы повидать меня, и я с нетерпением ожидаю сообщения о его благополучном прибытии обратно в Советский Союз. Визит к нам был весьма удовлетворительным».
И. В. Сталин ответил: «Советское правительство так же, как и Вы, господин Президент, считает, что результаты визита В. М. Молотова в США были вполне удовлетворительны. Пользуюсь случаем, чтобы от имени Советского Правительства выразить Вам, господин Президент, искреннюю благодарность за тот сердечный прием, который Вами был оказан В. М. Молотову и его спутникам за все время их пребывания в США. В. М. Молотов сегодня вернулся в Москву».
Передовая «Правды» кончается следующими словами: «Впереди еще трудные дни борьбы — жестокой, непримиримой, беспощадной». Но Молотов в своей речи твердо и уверенно заявляет: «Недалеко то время, когда наше правое дело одержит полную победу».
Ни на секунду я не сомневался и не сомневаюсь в этом. Пусть я погибну, как миллионы таких же, как я, пусть я тоскую, страдаю и, бог весть, что еще переживу, но впереди мир в мире и новое устройство человечества. Стараданье сотен миллионов, гибель многих миллионов создадут невозможность повторения случившегося.
И ты, мой дальний друг, для которого я пишу эти письма-записки, простишь меня, что я, как гражданин вселенной, как убежденный советский человек, не всегда бываю выдержанным до конца и вдруг затоскую, как просто живой человек, как индивидуум, как «капля-микрокосм» с отдельным своим внутренним и неповторимым миром. Ты простишь мне неуемную смертную тоску... Не по-обывательски я воспринимаю события. Слишком они волнуют меня. Задумываюсь я над многим, хочу понять, освоить, предвидеть. Иногда я слепо заблуждаюсь, подчиняясь тем настроениям, которые создаются ограниченным отрезком моего малого радиуса, отсутствием непосредственной возможности принять участие в борьбе.
Все это ты поймешь, мой дальний друг, распутывая мои противоречия. Я ничего не сглаживаю, не стираю, не стремлюсь обратить в систему. Предо мной жизнь и страшные страницы ее истории. Моя задача — запечатлеть то, что по моим соображениям может помочь тебе, мой дальний друг, для восстановления прошлого не в широких схематических исторических обобщениях, а в живой противоречивой конкретной действительности.
Один западный политический обозреватель так оценивает англо-советский договор: «11 июня 1942 года Европа, находящаяся в разгаре войны, получила хартию безопасности. Две мощнейшие державы заключили полный военный союз, являющийся базой постоянного послевоенного устройства».
Один из самых трудных вопросов — об отношениях СССР и Японии — во всех документах обойден полным молчанием. Не может быть, чтобы и по этому вопросу не было полной договоренности. Вероятно, до поры до времени такое соглашение останется неизвестным.
Поездка Молотова в Лондон и Вашингтон совершалась в полной тайне. И даже договоры были опубликованы после того, как Молотов вернулся в Москву. Теперь вполне понятны заботливые слова Ф. Рузвельта об его благополучном возвращении.
Интересно, что в английском парламенте старейший член палаты Ллойд Джордж заявил, что если бы этот договор был заключен несколько лет тому назад, то «эта война никогда бы не произошла».
Иногда я очень жалею, что судьба не дала мне быть прямым очевидцем (если не активным участником) великих исторических событий. Я имею о них сведения, пущенные только для общего сведения, не больше; и если я записываю все же их здесь, то только [чтобы] зафиксировать, как реагировала на них окружающая меня среда (в том числе и я) на моем малом радиусе.
Софья Аверичева, актриса, 27 лет, на фронте - разведчица, Ярославль:
14 июня.
Мои родные далеко, они еще ничего не знают. Меня провожает Маруся. Не успела я войти в дом, как прибежала она, принесла жареных котлет, пирожков и даже эмалированную кружку. Вот это подарок! Уложили мы с ней все в вещевой мешок и отправились на призывной пункт.
По дороге вспомнили, как мы познакомились. Нас, группу артистов, прикрепили к столовой летчиков. Ко мне подбежала миловидная девушка и стала рассказывать, как она плакала на спектакле «Коварство и любовь» и как ей было жалко мою Любку в спектакле «Шел солдат с фронта»...
Распрощались на мосту через Которосль. Дальше попросила Марусю не ходить: хотелось немножко побыть одной.
Призывной пункт. Клуб паровозоремонтного завода. Черные полы блестят от втертой грязи. Здесь идут бесконечные сборы, отсюда отправляются на фронт.
В фойе клуба за длинным столом сидит один-единственный человек, и человек этот — девушка. Короткая стрижка. Широкоскулое умное лицо, пухлый рот. Дерзкие, смеющиеся глаза. Встала навстречу: «Вот здорово! Значит, вдвоем!»
Познакомились.
Валентина Лаврова училась в Ярославском педагогическом институте, потом преподавала в Рыбинском районе в селе Раздумово. Комсомолка. Идет на фронт добровольцем.
Появился работник военкомата. «Сегодня, — сказал он, — ждать уже некого, все ушли. Вам также нужно идти в расположение вашего батальона.
Мы с Лавровой забросили свои мешки за плечи и зашагали по шпалам. Валя рассказывала:
— У нас вся семья педагоги. Да, да, ты не удивляйся! В нашей семье пять учителей: мама, отец, старшая сестра Лиза, брат Михаил и я. Да и младшая наша, Августа — Гусенок — уже сейчас твердит: буду учительницей. Неизвестно только, кем станет Николай... Ох и люблю я ходить! Всю жизнь, понимаешь, с детских лет увлекалась туристическими походами. А потом, когда стала взрослой, сама стала водить ребят в походы. Природа, костры, картошка, палатка — чудесно!
Валентина взахлеб рассказывала о своей работе, о своих школьных друзьях — ребятишках, задавала мне множество вопросов, при этом смеялась во всю мощь своих легких.
Здание школы, где расположился батальон, превратилось в место сбора, стало нашим жилищем. Нам показали нашу комнату. Здесь были медсестры, телефонистки, радистки, машинистки, повара, даже официантки. Спят на полу, нет ни матрацев, ни даже соломы.
— Ну что ж, давай выберем поудобней местечко! — сказала Валентина. Растолкала чьи-то вещи, очистила угол: — Располагайся, товарищ артистка, на этой сценической площадке!
Развязали мы свои вещевые мешки, помылись, закусили и, не раздеваясь, уснули сном крепким и безмятежным
Сергей Вавилов, физик, академик, 51 год
14 июня.
Йошкар-Ола. Воскресенье. Может быть, «все прочее» у человека бессознательно только для знания. Оно одно идет последовательно выше и выше. Сейчас гимназист знает больше Эвклида и Ньютона. Это замечательное свойство знания. Все остальное обращается вспять, флуктуирует. А здесь excelsior. Если бы Земля до времени не сгорела и не развалилась, если бы удалось зацепиться за что-то другое и передать научное наследство дальше... Тогда нашелся бы смысл у мира.
Сознание у человека, собаки, мухи, амебы, молекулы, электрона. Но если можно вниз все к более простому и элементарному, то неужели нет подъема кверху от человека — выше. Тогда все понятно, мир одухотворенный с единой душой. А наши флуктуации и несчастия — это подстригание ногтей, волос, насморки.
О Николае ничего. Мертвая стена.
Лидия Чуковская, 35 лет, Ташкент (NN - Анна Ахматова):
14 июня.
Сегодня при мне к NN пришел Липко и в срочном порядке взял у нее «Ночь» и «Вовочку» для альманаха «Ленинград». Ритмический перебой во второй строке явно смутил его (в «Ночи»).
NN очень удерживала меня, собиралась пойти со мной к Хазину, но потом полил дождь, явилась Дробо- това, и она осталась.
Она получила письмо от Николая Николаевича из Самарканда и опять расстроилась. Он бедствует.
Упорно говорит о поездке в Ленинград. Надеюсь, что ее не пустят.