21 июня 1942-го года
в дневниках
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, военный корреспондент центральных газет, Ленинград:
21 июня.
Дождливо... Усталость...
К годовщине войны поработал: большой очерк, две радиостатьи, статья-обзор о КБФ, доклады и пр.
Сегодня написал днем лирическую статью о душе Ленинграда... Послал ее в «Ленинградскую правду».
В 6 часов 30 минут — на радио, литературная передача для Балтфлота.
Затем — речь на митинге-собрании в Доме Красной Армии. Были представители Ленинградского фронта.
Началось наше наступление на Брянском фронте.
Под Ленинградом у немцев до семи новых дивизий плюс пять дивизий на Волховском фронте.
Глаз сводить с этой концентрации нельзя. Быть начеку!
Летаю по городу на мотоцикле. Устал, но дух бодрый... Вот и годовщина войны...
...Письмо от Кетлинской. Она была в «Правде»... Меня хотят вызвать в Москву для какого-то задания (?).
Не хочется с Балтики никуда!
Работал до позднего вечера. Послал в «Ленинградскую правду» официальный обзор годовой деятельности КБФ. Без цифр, так как их надо проверять и проверять.
Ночь... Ровно год тому назад началась война
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, Ленинград:
21 июня. 365[-й] день войны. Воскресенье. Сегодня ночью будет ровно год страшной войны.
День выдался хмурый, ветреный, дождливый. Холодно, сижу в пальто. И читаю стихи: антологию поэтов первой половины XIX века. Ничего другого сейчас делать не смог — устал за неделю. И все время, между строчками, мелькают другие... Под Севастополем идут ожесточеннейшие бои. Немецкие и румынские полчища штурмуют город. Тысячи бомб рвутся, рев пропеллеров, разрывы мин и артиллерийских снарядов сотрясают землю и воздух. Враги не считаются с жертвами, и наших, по-видимому, гибнет немало... Что 1855-й год! Сейчас в Севастополе кромешный ад.
Сингапур пал в несколько дней, Севастополь, как и Мальта, держится много месяцев.
И рядом тут у нас в таком же положении Кронштадт. Он бомбится врагом 10 месяцев. И только ослабей он, наша крепость на северо-западе, как дни Ленинграда будут сочтены. Но покуда десять месяцев идет блокада громаднейшего города. Я живу в Ленинграде и переживаю с ним все его страдания.
Ровно год — неповторимый, мучительный, противоречивый в своем геройстве и падении — минул... Страшно оглядываться, еще страшнее — смотреть вперед.
Сергей Вавилов, физик, академик, 51 год:
21 июня. Йошкар-Ола. Воскресенье.
Чувствую въявь элементы, из которых слагается сознание. Вот слабеет память, а с ней все обобщается, тускнеет, живые люди обращаются в схему, помн[и]шь только внешние очертания лица, забываешь имя и живого человека. Проходит время, родные умершие, мать, [все] забылось, ушло в даль. В самолюбии отпало почти все внешнее, но оно, к несчастию, осталось и удерживает на земле. Душа вроде луковки, лепесток за лепестком опадает, а в середке ничего не остается.
Ограниченность сознания, знания, логики, всего естествознания, их внутренняя замкнутость в человеческом становятся все яснее. Выше себя не прыгнешь.
Завтра год войны. Прошлогоднее 22 июня помню во всех подробностях. Встал рано, собираясь дописывать доклад для люминесцентной конференции. Умывшись (часов в 7 утра), включил радио на английскую станцию и сразу узнал все. Наше радио почти до 12 часов продолжало передавать гармошку, лекции о сеянии картофеля по Лысенке, «народные песни и пляски». Позвонил Чехматаеву — уехал на прогулку. Так до 12 часов и не мог оповестить Институт. Мировое сумасшествие в полном разгаре. Гитлер, конечно, лопнет, но в результате энтропия земной поверхности, по-видимому, возрастет до геркулесовых столбов.
Читаю «Праведников» Лескова. Это из самых больших русских книг. Человек больше суммы молекул.
Всеволод Иванов, писатель, драматург, 48 лет, Ташкент:
21 июня. Воскресенье.
Подтверждения о взятии Севастополя нет. Но есть «ожесточенные бои с превосходящими силами». Правда, это нейтрализовано приветствием Начальника гарнизона острова [нрзб.], но, очевидно, верно, что Севастополь пал. О дне падения наших городов мы узнаем по окончании войны. А почему об этом надо так упорно молчать?
Вечером сидел Гусев. Пили вино. Рассказывал он о том, как посетил раненого Рокоссовского. Генерал рассказывал, как обороняли Москву: «Немцы подошли, — и дальше нет сил у них, видимо. Но все-таки наступают. Звоню к Сталину. Тот говорит: „держитесь“. Через два часа звоню еще. Тот отвечает: „Могу дать один танк и 3 противотанковых ружья“. — „У нас нет сил, Иосиф Виссарионович. У меня от Армии осталась одна тысяча красноармейцев“. — „Умирайте, но не отходите“. — „Умираем“. — Через два часа звоню: „Не можем больше!“ — „Сколько вам надо?“ — „Хотя бы 20 танков“. — „Получите 200 и 3 дивизии“. Подошли неизвестные (видимо, английские) танки. Немцев отогнали».
Режиссер Театра революции Майоров несколько дней тому назад рассказывал в столовой о своем приятеле, наркоме Нефтяной промышленности, который сам отвозил английские (500) танков — для спасения Москвы — на фронт. Он же рассказывал о переговорах с англичанами. Англичанин кладет один кусок сахару. Наши спрашивают: «Почему один?» — «У нас Черчилль кладет один кусок на стакан», — ответил англичанин.
Художник Басов говорит, что он с начала войны отказался от сладкого.
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, военный корреспондент центральных газет, Ленинград:
21 июня.
Дождливо... Усталость...
К годовщине войны поработал: большой очерк, две радиостатьи, статья-обзор о КБФ, доклады и пр.
Сегодня написал днем лирическую статью о душе Ленинграда... Послал ее в «Ленинградскую правду».
В 6 часов 30 минут — на радио, литературная передача для Балтфлота.
Затем — речь на митинге-собрании в Доме Красной Армии. Были представители Ленинградского фронта.
Началось наше наступление на Брянском фронте.
Под Ленинградом у немцев до семи новых дивизий плюс пять дивизий на Волховском фронте.
Глаз сводить с этой концентрации нельзя. Быть начеку!
Летаю по городу на мотоцикле. Устал, но дух бодрый... Вот и годовщина войны...
...Письмо от Кетлинской. Она была в «Правде»... Меня хотят вызвать в Москву для какого-то задания (?).
Не хочется с Балтики никуда!
Работал до позднего вечера. Послал в «Ленинградскую правду» официальный обзор годовой деятельности КБФ. Без цифр, так как их надо проверять и проверять.
Ночь... Ровно год тому назад началась война
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, Ленинград:
21 июня. 365[-й] день войны. Воскресенье. Сегодня ночью будет ровно год страшной войны.
День выдался хмурый, ветреный, дождливый. Холодно, сижу в пальто. И читаю стихи: антологию поэтов первой половины XIX века. Ничего другого сейчас делать не смог — устал за неделю. И все время, между строчками, мелькают другие... Под Севастополем идут ожесточеннейшие бои. Немецкие и румынские полчища штурмуют город. Тысячи бомб рвутся, рев пропеллеров, разрывы мин и артиллерийских снарядов сотрясают землю и воздух. Враги не считаются с жертвами, и наших, по-видимому, гибнет немало... Что 1855-й год! Сейчас в Севастополе кромешный ад.
Сингапур пал в несколько дней, Севастополь, как и Мальта, держится много месяцев.
И рядом тут у нас в таком же положении Кронштадт. Он бомбится врагом 10 месяцев. И только ослабей он, наша крепость на северо-западе, как дни Ленинграда будут сочтены. Но покуда десять месяцев идет блокада громаднейшего города. Я живу в Ленинграде и переживаю с ним все его страдания.
Ровно год — неповторимый, мучительный, противоречивый в своем геройстве и падении — минул... Страшно оглядываться, еще страшнее — смотреть вперед.
Сергей Вавилов, физик, академик, 51 год:
21 июня. Йошкар-Ола. Воскресенье.
Чувствую въявь элементы, из которых слагается сознание. Вот слабеет память, а с ней все обобщается, тускнеет, живые люди обращаются в схему, помн[и]шь только внешние очертания лица, забываешь имя и живого человека. Проходит время, родные умершие, мать, [все] забылось, ушло в даль. В самолюбии отпало почти все внешнее, но оно, к несчастию, осталось и удерживает на земле. Душа вроде луковки, лепесток за лепестком опадает, а в середке ничего не остается.
Ограниченность сознания, знания, логики, всего естествознания, их внутренняя замкнутость в человеческом становятся все яснее. Выше себя не прыгнешь.
Завтра год войны. Прошлогоднее 22 июня помню во всех подробностях. Встал рано, собираясь дописывать доклад для люминесцентной конференции. Умывшись (часов в 7 утра), включил радио на английскую станцию и сразу узнал все. Наше радио почти до 12 часов продолжало передавать гармошку, лекции о сеянии картофеля по Лысенке, «народные песни и пляски». Позвонил Чехматаеву — уехал на прогулку. Так до 12 часов и не мог оповестить Институт. Мировое сумасшествие в полном разгаре. Гитлер, конечно, лопнет, но в результате энтропия земной поверхности, по-видимому, возрастет до геркулесовых столбов.
Читаю «Праведников» Лескова. Это из самых больших русских книг. Человек больше суммы молекул.
Всеволод Иванов, писатель, драматург, 48 лет, Ташкент:
21 июня. Воскресенье.
Подтверждения о взятии Севастополя нет. Но есть «ожесточенные бои с превосходящими силами». Правда, это нейтрализовано приветствием Начальника гарнизона острова [нрзб.], но, очевидно, верно, что Севастополь пал. О дне падения наших городов мы узнаем по окончании войны. А почему об этом надо так упорно молчать?
Вечером сидел Гусев. Пили вино. Рассказывал он о том, как посетил раненого Рокоссовского. Генерал рассказывал, как обороняли Москву: «Немцы подошли, — и дальше нет сил у них, видимо. Но все-таки наступают. Звоню к Сталину. Тот говорит: „держитесь“. Через два часа звоню еще. Тот отвечает: „Могу дать один танк и 3 противотанковых ружья“. — „У нас нет сил, Иосиф Виссарионович. У меня от Армии осталась одна тысяча красноармейцев“. — „Умирайте, но не отходите“. — „Умираем“. — Через два часа звоню: „Не можем больше!“ — „Сколько вам надо?“ — „Хотя бы 20 танков“. — „Получите 200 и 3 дивизии“. Подошли неизвестные (видимо, английские) танки. Немцев отогнали».
Режиссер Театра революции Майоров несколько дней тому назад рассказывал в столовой о своем приятеле, наркоме Нефтяной промышленности, который сам отвозил английские (500) танков — для спасения Москвы — на фронт. Он же рассказывал о переговорах с англичанами. Англичанин кладет один кусок сахару. Наши спрашивают: «Почему один?» — «У нас Черчилль кладет один кусок на стакан», — ответил англичанин.
Художник Басов говорит, что он с начала войны отказался от сладкого.