22 июня 1942-го года
в дневниках
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, Ленинград:
22 июня. 366[-й] день войны. Пятница. Пошел второй год войны! Позади 365 кровавых дней, наполненных ужасом, небывалым по размерам в мировой истории. Мы в осажденном городе. Впереди, может быть, еще более страшные кровавые дни. Что дает нам силу для борьбы? Сознание, что мы ведем справедливую войну, мы выгоняем или уничтожаем кровавых разбойников из нашей Родины, и не просто Родины — России, не просто выгоняем германцев, которые могут оправдываться тем, что они только защищают тоже свою родину, но предупредительной, наступательной войной, нет, — мы защищаем Великую Священную Многонациональную Советскую Родину и ведем войну против гитлеровской Германии, против той части преступников, которая заставила биться с нами и весь германский народ.
Только так я и понимаю происходящее и нахожу в себе силы для жизни и борьбы. Это действительно страшная борьба, не на жизнь, а на смерть...
Начинается второй год войны. Я каждый день вел свои записи; постараюсь это делать и впредь. Записи эти не могут не быть полезными для того дальнего неизвестного друга, которому я посвящаю их.
...
Вера Инбер, 51 год, Ленинград:
22 июня. Год войны. Радио сегодня тревожно. Пал Тобрук. Немцы вклинились в Севастопольскую оборону. На Харьковском направлении форсировали Северный Донец, но были отброшены.
Лидия Чуковская, 35 лет, Ташкент (NN - Анна Ахматова):
22 июня.
Год.
Были живы еще: Боба, Изя, Михаил Моисеевич, Таничка и — будущий друг и товарищ — Мих.Як., и Коля Давиденков, и родители Мити и Мирона.
"Думали, нищие мы"…
Меня ждал Ленинград, Шмидт, учебник, книги, привычная тоска ленинградской квартиры...*
А сейчас все уничтожено, море горя, но почему, почему мне светлее? Что я за урод? Даже страшно от этого.
Вчера вечером с Лидочкой зашла к NN. Она была усталая, разбитая и недобрая. Утром она слушала с Раневской репетицию симфонии Шостаковича.
— «Я так разбита, так устала, что хоть ложками собирай. Какая страшная вещь... Вторую и третью часть нужно слышать несколько раз, чтобы проникнуться ими, а первая доходит сразу. Какой ужас эти гнусные маленькие барабанчики... Там есть место, где скелеты танцуют фокстрот... Радостных нот, победы радости нет никакой: ужас сплошь. Вещь гениальная, Шостакович — гений и наша эпоха, конечно, будет именоваться эпохой Шостаковича... Раневская сказала о симфонии: так страшно, точно ваша поэма... Несколько человек так говорили».
Затем она высказала предположение, что книга летала в Москву — пока тут изображали, будто она вычитывается. Очень может быть, и дай бог.
— «С меня Тихонов настойчиво требует эпиграфов. Ну как я придумаю их, если я этой книги не читала и читать не собираюсь!.. Скажите, Л.К., не годится: “но не с тобой я — с сердцем говорю”».
Она очень настаивала на этом ошибочном чтении, но потом сдалась.
На зуб попалась Беньяш. Бедняга, NN — с активной помощью Раневской — просто возненавидела ее. Повод — ее поведение в истории Хазина. В конце концов она добыла пропуск, но после разнообразных, разоблачающих ее, лжей и уверток. Гнев NN справедлив, но его настойчивость, разогреваемая Раневской, меня раздражает. Я никогда не принимала Беньяш всерьез, и я ничего не теряю, но NN сначала была с ней очень дружна, а теперь при упоминании ее имени каждый раз произносит что-нибудь унижающее: «такая бездельница», «лгунья» и пр. Недавно она сказала мне:
— «Беньяш сделала мне страшную гадость, но я связана словом и не могу объяснить Вам в чем дело».
Сделать гадость Беньяш могла едва ли; сказать что-нибудь непочтительное могла, а Раневская, по-видимому, сообщила.
Раневская сама пр себе не только меня не раздражает, но наоборот: ум и талант ее покорительны. Но рядом с N.N. она меня нервирует. И мне стыдно, что NN ценит ее главным образом за бурность ее обожания, за то, что она весь свой день строит в зависимости от NN, ведет себя рабски. И мне грустно видеть на ногах NN три пары туфель Раневской, на плечах — платок, на голове — шляпу... Сидишь у нее и знаешь, что Раневская ждет в соседней комнате. От этого мне тяжело приходить туда. А сегодня было тяжело еще и потому, что NN была недобрая — ей так идет благостность и доброта и так не идет злоба.
Примечание: Меня ждал Ленинград, Шмидт, учебник, книги, - накануне войны Л. К. составляла хрестоматию (учебник) для школьников младших классов и вместе с М. Я. Розенбергом работала над сценарием о лейтенанте Шмидте.
Всеволод Иванов, драматург, писатель, 48 лет, Ташкент:
22 июня.
Понедельник.
Болел после вчерашних излияний с Гусевым. — Стомова, скульптор, только отмахивается от наших размышлений: «Писатели такие пессимисты». Много лет уже мы только хлопали в ладоши, когда нам какой-нибудь Фадеев устно преподносил передовую «Правды». Это и было все знание мира, причем, если мы пытались высказать это в литературе, то нам говорили, что мы плохо знаем жизнь. К сожалению, мы слишком хорошо знаем ее — и поэтому не в состоянии были ни мыслить, ни говорить. Сейчас, оглушенные резким ударом молота войны по голове, мы пытаемся мыслить, — и едва мы хотим высказать эти мысли, нас называют «пессимистами», подразумевая под этим контрреволюционеров и паникеров. Мы отучились спорить, убеждать. Мы или молчим, или рычим друг на друга, или сажаем друг друга в тюрьму, одно пребывание в которой уже является правом.
Погодин говорит:
— Сказывают, немцы взяли Липаи (станция в 120–150 км от Царицына). Не знаю, вести жену в Москву или нет. Янчевецкий:
— Везите. Она всегда может уехать обратно. Лицо у Погодина серое и потное. Водки не пьет:
— Жара. 100 грамм не идет.
У Янчевецкого своя теория: немцы, в особенности на Харьковском направлении, пойдут до конца, т.е. пока не лишат нас нефти. На запад они внимания обращать не будут.
Вечером слух о взятии Тобрука. Это приходил Зелинский, который ложится в больницу, так как он изголодался и не может ходить. В больнице кормят. Знакомые профессора укладывают туда своих друзей, а на профессоров доносят и пишут протесты.
Слух о Тобруке подтвердил Гусев. Еще недавно гарнизон Тобрука приветствовал гарнизон Севастополя.
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, Ленинград:
22 июня. 366[-й] день войны. Пятница. Пошел второй год войны! Позади 365 кровавых дней, наполненных ужасом, небывалым по размерам в мировой истории. Мы в осажденном городе. Впереди, может быть, еще более страшные кровавые дни. Что дает нам силу для борьбы? Сознание, что мы ведем справедливую войну, мы выгоняем или уничтожаем кровавых разбойников из нашей Родины, и не просто Родины — России, не просто выгоняем германцев, которые могут оправдываться тем, что они только защищают тоже свою родину, но предупредительной, наступательной войной, нет, — мы защищаем Великую Священную Многонациональную Советскую Родину и ведем войну против гитлеровской Германии, против той части преступников, которая заставила биться с нами и весь германский народ.
Только так я и понимаю происходящее и нахожу в себе силы для жизни и борьбы. Это действительно страшная борьба, не на жизнь, а на смерть...
Начинается второй год войны. Я каждый день вел свои записи; постараюсь это делать и впредь. Записи эти не могут не быть полезными для того дальнего неизвестного друга, которому я посвящаю их.
...
Вера Инбер, 51 год, Ленинград:
22 июня. Год войны. Радио сегодня тревожно. Пал Тобрук. Немцы вклинились в Севастопольскую оборону. На Харьковском направлении форсировали Северный Донец, но были отброшены.
Лидия Чуковская, 35 лет, Ташкент (NN - Анна Ахматова):
22 июня.
Год.
Были живы еще: Боба, Изя, Михаил Моисеевич, Таничка и — будущий друг и товарищ — Мих.Як., и Коля Давиденков, и родители Мити и Мирона.
"Думали, нищие мы"…
Меня ждал Ленинград, Шмидт, учебник, книги, привычная тоска ленинградской квартиры...*
А сейчас все уничтожено, море горя, но почему, почему мне светлее? Что я за урод? Даже страшно от этого.
Вчера вечером с Лидочкой зашла к NN. Она была усталая, разбитая и недобрая. Утром она слушала с Раневской репетицию симфонии Шостаковича.
— «Я так разбита, так устала, что хоть ложками собирай. Какая страшная вещь... Вторую и третью часть нужно слышать несколько раз, чтобы проникнуться ими, а первая доходит сразу. Какой ужас эти гнусные маленькие барабанчики... Там есть место, где скелеты танцуют фокстрот... Радостных нот, победы радости нет никакой: ужас сплошь. Вещь гениальная, Шостакович — гений и наша эпоха, конечно, будет именоваться эпохой Шостаковича... Раневская сказала о симфонии: так страшно, точно ваша поэма... Несколько человек так говорили».
Затем она высказала предположение, что книга летала в Москву — пока тут изображали, будто она вычитывается. Очень может быть, и дай бог.
— «С меня Тихонов настойчиво требует эпиграфов. Ну как я придумаю их, если я этой книги не читала и читать не собираюсь!.. Скажите, Л.К., не годится: “но не с тобой я — с сердцем говорю”».
Она очень настаивала на этом ошибочном чтении, но потом сдалась.
На зуб попалась Беньяш. Бедняга, NN — с активной помощью Раневской — просто возненавидела ее. Повод — ее поведение в истории Хазина. В конце концов она добыла пропуск, но после разнообразных, разоблачающих ее, лжей и уверток. Гнев NN справедлив, но его настойчивость, разогреваемая Раневской, меня раздражает. Я никогда не принимала Беньяш всерьез, и я ничего не теряю, но NN сначала была с ней очень дружна, а теперь при упоминании ее имени каждый раз произносит что-нибудь унижающее: «такая бездельница», «лгунья» и пр. Недавно она сказала мне:
— «Беньяш сделала мне страшную гадость, но я связана словом и не могу объяснить Вам в чем дело».
Сделать гадость Беньяш могла едва ли; сказать что-нибудь непочтительное могла, а Раневская, по-видимому, сообщила.
Раневская сама пр себе не только меня не раздражает, но наоборот: ум и талант ее покорительны. Но рядом с N.N. она меня нервирует. И мне стыдно, что NN ценит ее главным образом за бурность ее обожания, за то, что она весь свой день строит в зависимости от NN, ведет себя рабски. И мне грустно видеть на ногах NN три пары туфель Раневской, на плечах — платок, на голове — шляпу... Сидишь у нее и знаешь, что Раневская ждет в соседней комнате. От этого мне тяжело приходить туда. А сегодня было тяжело еще и потому, что NN была недобрая — ей так идет благостность и доброта и так не идет злоба.
Примечание: Меня ждал Ленинград, Шмидт, учебник, книги, - накануне войны Л. К. составляла хрестоматию (учебник) для школьников младших классов и вместе с М. Я. Розенбергом работала над сценарием о лейтенанте Шмидте.
Всеволод Иванов, драматург, писатель, 48 лет, Ташкент:
22 июня.
Понедельник.
Болел после вчерашних излияний с Гусевым. — Стомова, скульптор, только отмахивается от наших размышлений: «Писатели такие пессимисты». Много лет уже мы только хлопали в ладоши, когда нам какой-нибудь Фадеев устно преподносил передовую «Правды». Это и было все знание мира, причем, если мы пытались высказать это в литературе, то нам говорили, что мы плохо знаем жизнь. К сожалению, мы слишком хорошо знаем ее — и поэтому не в состоянии были ни мыслить, ни говорить. Сейчас, оглушенные резким ударом молота войны по голове, мы пытаемся мыслить, — и едва мы хотим высказать эти мысли, нас называют «пессимистами», подразумевая под этим контрреволюционеров и паникеров. Мы отучились спорить, убеждать. Мы или молчим, или рычим друг на друга, или сажаем друг друга в тюрьму, одно пребывание в которой уже является правом.
Погодин говорит:
— Сказывают, немцы взяли Липаи (станция в 120–150 км от Царицына). Не знаю, вести жену в Москву или нет. Янчевецкий:
— Везите. Она всегда может уехать обратно. Лицо у Погодина серое и потное. Водки не пьет:
— Жара. 100 грамм не идет.
У Янчевецкого своя теория: немцы, в особенности на Харьковском направлении, пойдут до конца, т.е. пока не лишат нас нефти. На запад они внимания обращать не будут.
Вечером слух о взятии Тобрука. Это приходил Зелинский, который ложится в больницу, так как он изголодался и не может ходить. В больнице кормят. Знакомые профессора укладывают туда своих друзей, а на профессоров доносят и пишут протесты.
Слух о Тобруке подтвердил Гусев. Еще недавно гарнизон Тобрука приветствовал гарнизон Севастополя.