1 июля 1942-го года
в дневниках
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, военный корреспондент центральных газет, Ленинград:
1 июля.
...Вступаем во второе полугодие 1942 года. С. К. вчера сказала: «А может быть, война только начинается?» Мне думается, к зиме должны наметиться решения. Англия и США — огромными нечеловеческими усилиями СССР, примером СССР — кажется, выведены из наблюдательной позиции, о которой мы так резко говорили... Для главных участников борьбы — тяготы неимоверны. 1942-й только определит направление; дело, по-видимому, затянется и на 1943 год...
Наше решающее слово еще впереди!
Сводки положительные. Севастополь упорно бьется; на курском направлении — наш жестокий отпор; активизация на отдельных участках. Россия стоически бьется!
Англичане сдали Мерса-Матрух. Фронт катится к Александрии.
Третий удар англичан по Бремену. Думаю, что английская и американская авиация систематически приближают удары к Берлину, по которому, видимо, будут бить еще более жестоко.
Немцев гонят в «решающее наступление», но вера, выучка их — уже не те... Мы обязаны выстоять!
Из наших анекдотов. «Каков для Англии вариант победы?» — спросил английский главнокомандующий у одной известной гадалки... Та подумала и сказала: «Есть два варианта». — «Слушаю, миссис». — «Первый — военно-стратегический вариант: бог пошлет двести тысяч ангелов с танками и пр. Второй вариант — фантастический: у английского народа лопнет терпение, и он сам начнет воевать». Неплохо.
...Светлый вечер. Прошлись по Литейному, где все так знакомо. Глаз совсем привык к военному облику улиц и толпы; сравнительно с зимой все дышит жизнью, везде люди, зелень. Внутреннее утомление и создавшаяся привычка мешают подмечать детали. Прошла рота девушек-краснофлоток...
По дороге купил у букиниста (для А. Крона) первое петербургское издание «Двенадцати» Блока. Надо отметить день рождения Крона (ему 33 года).
...В толпе на улице кто-то неожиданно сказал мне: «Почет вам и уважение». Я успел, от некоторого смущения и внезапности, только отдать честь...
У Дома искусств меня кто-то остановил — Сережа Казаков, бывший сосед, друг детства. Больше тридцати лет воспоминаний. Мы поговорили, условились встретиться. На душе было как-то смутно-хорошо, какая-то нежность, растроганность... Жив Сергей, жив его брат Петр, с ним я был еще дружнее. Держимся, питерцы!
Так я шел по вечернему, сумеречному Невскому, среди светлых милых воспоминаний юности...
Вечер в честь дня рождения Крона... Провели время с девяти вечера до трех утра. Танцевали, острили, немного ухаживали за дамами. Рассказывали случаи из прошлого...
Очень жарко...
Шел по лестнице — было мучительно трудно, в глазах началось мигание... Сердце давно не давало о себе знать, и вот... Впрочем, понятно — и жара, и утомление...
...Пишу и вдруг... вижу родной Севастополь, где был в 19-м году с бронепоездами, где писал «Оптимистическую трагедию» в 1932 году. Видимо, город бьется из последних сил.
Немцы стремятся ускорить и усилить свои удары. Вырисовывается крупный план южной кампании — и в Африке, и в Азии, и в Европе.
Вечером прочел третью часть «Падения Парижа» Эренбурга. Бегло, очерково в ряде мест. Наиболее сильные главы — лирические, народные.
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, Ленинград:
1 июля. 375[-й] день войны. Среда. И снова в газетах, по радио: «Происходят бои, невиданные по своему ожесточению». Это под Севастополем...
«Он — враг — все еще не отогнан от Ленинграда».
«Атака крупных сил пехоты и танков противника на Курском направлении...» Бои, бои, бои...
«Враг должен быть разгромлен в 1942 году...» — таков наказ вождя.
А покуда фронт только наш, советский, другого — «второго» — нет. И все удары принимаем только мы одни...
В передовой «Правды» напоминается: «Пусть каждый проверит себя: правильно ли он исполняет свой долг как защитник родины... Пусть каждый проверит себя».
Я выполнял свой долг, выполню ли его в дальнейшем? Сил хватит ли?
Около 4-х часов начался жестокий обстрел города. Пришлось на 15—20 минут прекратить работу и пойти в более закрытую со всех сторон комнату Архива.
Возвращаясь домой, встретил идущего мне навстречу около здания Кунсткамеры уполномоченного Президиума АН в Ленинграде тов. А. А. Фомина (он же председатель Профсоюза в[ысшей] ш[колы] и н[аучных] учреждений]). Буквально за десять шагов, чтобы не встречаться со мной, он свернул с тротуара на дорогу под резким углом в 90°. Вероятно, он боялся моего вопроса о пайке, который еще не выдавали за июнь и, возможно, что не всем выдадут его в июле. Вероятно, я исключен из списка, и у него не хватило смелости встретиться со мной. А может быть, причина этому и та, что он не выполнил ни одного из своих обещаний по улучшению положения сотрудников Архива. Во всяком случае, случай этот очень неприятно поразил меня.
В Академии получено предписание от вице-президента [Академии наук] Л. А. Орбели институтам — Истории, Зоологическому и Этнографии — выехать из Ленинграда. Опять упаковываются и готовятся к отъезду указанные учреждения. Музеи и библиотеки остаются. Уезжают только люди.
Посередине Невы. [на]против Меншиковского дворца, стоит военный корабль, всю зиму чинившийся у набережной Красного Флота, по которой было даже прекращено движение экипажей и пешеходов. Корабль в полной боевой готовности. Сегодня, вероятно, мерзавцы и пытались обстрелять его. Снаряды ложились близко.
На нашей пустынной теперь набережной кроме редких пешеходов много военных. Батареи, военные корабли — фронт. И даже — линия огня.
Мой родной город, что еще ожидает тебя? Может быть, камня на камне не останется от него. Ведь вот разбомбили же немцы Кентербери, в отместку за Кёльн, за Бремен, за Эссен, которые надо строить заново.
Задумались ленинградцы о своей судьбе. Зимы боятся. До сих пор ведь нет воды, нет электричества и даже хоть 1/4 литра керосина, нет спичек, и самое главное — нет дров!..
Михаил Пришвин, 69 лет, Ярославская область, Переславль-Залесский район:
1 июля.
Странный предрассудок был во мне и раздвоился в отношении славы: в тайне, скрытой от ясного сознания, чувствуешь, что вся моя литературная деятельность движется славой. В то же время я сознаю, что и совершенно искренно говорю и себе и всем, что дело не в славе и славы я не добиваюсь. Вместе с приходом Ляли двойственное отношение к славе кончилось, я теперь признаю, что вся деятельность моя направлена к славе, но только слава эта не людская, не временная, не от мира сего, эта слава как самоцвет в короне божественного существа.
Но пусть моя слава в конечном своем идеале не от мира сего, но она через мир проходит, и я здесь на земле определен на борьбу за нее. Вот почему я страдаю, когда мне что-нибудь не удастся и кто-нибудь отказывает мне в признании: потому что это создает новое препятствие и трудности на моем пути к той большой славе.
В деревне люди изверились, что война скоро кончится. Это изверие соединяется с концом недавней уверенности, что немцы освободят Россию от большевиков. Так что «немцы» это было последним обманом: чаяли, что большевизм через три дня кончится, потом через месяц, потом НЭП их съест, потом... без конца, и наконец, пришел конец — «немцы» — такой верный и ясный конец, и вот опять — нет конца.
Но почему вы интересуетесь мнением деревенского обывателя? Не остатки ли это народничества, или толстовства, и былой Утопии?
Софья Аверичева, актриса Ярославского драматического театра, 27 лет, доброволец, разведчица на фронте:
1 июля.
Вот и долгожданный день. Получили обмундирование: брюки, гимнастерки, пояс и красно-желтые сапоги — подарок рабочих фабрики «Североход». Учимся скатывать шинель, навертывать портянки. Некоторым кажется, что это пустяки, а нам говорят: в боевой обстановке нет мелочей, нет пустяков.
Вместо винтовки выдали новенькие автоматы. Чистим их, отчищаем от масла. Такое ощущение, будто я получила что-то очень ценное. Оглянулась вокруг, и мне показалось: у всех такое же чувство.
Пришла в комнату. Девушки получили юбки, гимнастерки. Сидят, подшивают, подгоняют обмундирование по своим фигуркам.
Сергей Вавилов, физик-академие, 51 год:
1 июля.
Йошкар-Ола. Вчера вернулся из Казани, пробыл там неделю обычным суетливым, утомительным и бестолковым академическим житием. Тяга в Москву, все желают туда ехать якобы по очень боевым мотивам. В действительности почти всегда на поверку опасения за оставшуюся квартиру и имущество и желание забежать вперед — это, конечно, выражение стихийного военного оптимизма «General anti-draping», как прозвали в Казани это течение. Он столь же благоразумен, как и прошлогодний октябрьский General drapping.
Многие в Казани ходят на краю могилы, скелеты с сухожилиями, обтянутые кожей. Питаются по чину. Лёвшин, Фромм, Строгонова. Больших людей и больших идей нет, все однообразное, стандартное. Трафаретные комментарии радио и газет, разговоры о ценах на рынке, о столовых, о казанской грязи и об академическом хаосе. Где же они, большие люди?
Сессия физ[ико]-мат[ематического] отделения прошла шиворот на выворот. Доклад «Принципы спектрального преобразования света», к которому я долго готовился, вышел как об стену горох, безо вс[я]кой реакции. Жирный каплун Капица — спал, и другие в том же роде.
А у самого меня полная безотрадная ясность в голове — morir non duole. Все ни к чему, осталось научно-спортсменское самолюбие. Живу как последние дни где-нибудь в чужом городе; вот-вот уеду и все станет ненужным и далеким. Совсем отучился говорить о житейских делах как о серьезном деле.
Самое большое впечатление за эти дни «Праведники» Лескова, «Очарованный странник», «Левша» и пр. Обнаруживается коренастое, основное и скрытое русских ген[ов]. Очень многое люди еще не знают, и вот, может быт[ь], из-за этого еще интересно жить.
Лидия Чуковская, 35 лет, Ташкент:
1 июля.
Внезапно под моим окном — прилетевший из Алма Аты и летящий в Москву — Леля.
Товарищ юных дней.
Мы не видались год, а до этого — очень редко, годами — и я думаю, не так, как он, — но он навсегда свой.
Верно, нельзя уже потом любить людей так, как любишь в молодости. Новых уже «душа не принимает».
Его рассказ о гибели М.Я.Розенберга.
М.Я. и других комсомольцев взяли, начали было учить разбирать пулемет, и на пятый день обучения послали в Стрельну — десант. Немцы расстреляли транспорты прямой наводкой из артиллерийских орудий.
Больница — через три метра — мертвец на носилках.
Новое военное кладбище — палки, палки, палки с именами.
Иван Бунин, 71 год, Франция:
1 июля.
Среда. Двенадцатый час вечера. В одиннадцать радио: Севастополь взят. Дорого, верно, достался!
Все время полное безволие, слабость, — ничего не могу, кроме чтения лежа. Перечитал первый том «Бр. Карамазовых». Три четверти — совершенный лубок, балаган. А меж тем очень ловкий, удивительно способный писака. [...]
Разгром англичан в Африке. Немцы уже в 100 кил. от Александрии.
Чем же все это кончится? Вот впереди месяц, два самых роковых для Европы — думаю, за эти 2 месяца выяснится.
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, военный корреспондент центральных газет, Ленинград:
1 июля.
...Вступаем во второе полугодие 1942 года. С. К. вчера сказала: «А может быть, война только начинается?» Мне думается, к зиме должны наметиться решения. Англия и США — огромными нечеловеческими усилиями СССР, примером СССР — кажется, выведены из наблюдательной позиции, о которой мы так резко говорили... Для главных участников борьбы — тяготы неимоверны. 1942-й только определит направление; дело, по-видимому, затянется и на 1943 год...
Наше решающее слово еще впереди!
Сводки положительные. Севастополь упорно бьется; на курском направлении — наш жестокий отпор; активизация на отдельных участках. Россия стоически бьется!
Англичане сдали Мерса-Матрух. Фронт катится к Александрии.
Третий удар англичан по Бремену. Думаю, что английская и американская авиация систематически приближают удары к Берлину, по которому, видимо, будут бить еще более жестоко.
Немцев гонят в «решающее наступление», но вера, выучка их — уже не те... Мы обязаны выстоять!
Из наших анекдотов. «Каков для Англии вариант победы?» — спросил английский главнокомандующий у одной известной гадалки... Та подумала и сказала: «Есть два варианта». — «Слушаю, миссис». — «Первый — военно-стратегический вариант: бог пошлет двести тысяч ангелов с танками и пр. Второй вариант — фантастический: у английского народа лопнет терпение, и он сам начнет воевать». Неплохо.
...Светлый вечер. Прошлись по Литейному, где все так знакомо. Глаз совсем привык к военному облику улиц и толпы; сравнительно с зимой все дышит жизнью, везде люди, зелень. Внутреннее утомление и создавшаяся привычка мешают подмечать детали. Прошла рота девушек-краснофлоток...
По дороге купил у букиниста (для А. Крона) первое петербургское издание «Двенадцати» Блока. Надо отметить день рождения Крона (ему 33 года).
...В толпе на улице кто-то неожиданно сказал мне: «Почет вам и уважение». Я успел, от некоторого смущения и внезапности, только отдать честь...
У Дома искусств меня кто-то остановил — Сережа Казаков, бывший сосед, друг детства. Больше тридцати лет воспоминаний. Мы поговорили, условились встретиться. На душе было как-то смутно-хорошо, какая-то нежность, растроганность... Жив Сергей, жив его брат Петр, с ним я был еще дружнее. Держимся, питерцы!
Так я шел по вечернему, сумеречному Невскому, среди светлых милых воспоминаний юности...
Вечер в честь дня рождения Крона... Провели время с девяти вечера до трех утра. Танцевали, острили, немного ухаживали за дамами. Рассказывали случаи из прошлого...
Очень жарко...
Шел по лестнице — было мучительно трудно, в глазах началось мигание... Сердце давно не давало о себе знать, и вот... Впрочем, понятно — и жара, и утомление...
...Пишу и вдруг... вижу родной Севастополь, где был в 19-м году с бронепоездами, где писал «Оптимистическую трагедию» в 1932 году. Видимо, город бьется из последних сил.
Немцы стремятся ускорить и усилить свои удары. Вырисовывается крупный план южной кампании — и в Африке, и в Азии, и в Европе.
Вечером прочел третью часть «Падения Парижа» Эренбурга. Бегло, очерково в ряде мест. Наиболее сильные главы — лирические, народные.
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, Ленинград:
1 июля. 375[-й] день войны. Среда. И снова в газетах, по радио: «Происходят бои, невиданные по своему ожесточению». Это под Севастополем...
«Он — враг — все еще не отогнан от Ленинграда».
«Атака крупных сил пехоты и танков противника на Курском направлении...» Бои, бои, бои...
«Враг должен быть разгромлен в 1942 году...» — таков наказ вождя.
А покуда фронт только наш, советский, другого — «второго» — нет. И все удары принимаем только мы одни...
В передовой «Правды» напоминается: «Пусть каждый проверит себя: правильно ли он исполняет свой долг как защитник родины... Пусть каждый проверит себя».
Я выполнял свой долг, выполню ли его в дальнейшем? Сил хватит ли?
Около 4-х часов начался жестокий обстрел города. Пришлось на 15—20 минут прекратить работу и пойти в более закрытую со всех сторон комнату Архива.
Возвращаясь домой, встретил идущего мне навстречу около здания Кунсткамеры уполномоченного Президиума АН в Ленинграде тов. А. А. Фомина (он же председатель Профсоюза в[ысшей] ш[колы] и н[аучных] учреждений]). Буквально за десять шагов, чтобы не встречаться со мной, он свернул с тротуара на дорогу под резким углом в 90°. Вероятно, он боялся моего вопроса о пайке, который еще не выдавали за июнь и, возможно, что не всем выдадут его в июле. Вероятно, я исключен из списка, и у него не хватило смелости встретиться со мной. А может быть, причина этому и та, что он не выполнил ни одного из своих обещаний по улучшению положения сотрудников Архива. Во всяком случае, случай этот очень неприятно поразил меня.
В Академии получено предписание от вице-президента [Академии наук] Л. А. Орбели институтам — Истории, Зоологическому и Этнографии — выехать из Ленинграда. Опять упаковываются и готовятся к отъезду указанные учреждения. Музеи и библиотеки остаются. Уезжают только люди.
Посередине Невы. [на]против Меншиковского дворца, стоит военный корабль, всю зиму чинившийся у набережной Красного Флота, по которой было даже прекращено движение экипажей и пешеходов. Корабль в полной боевой готовности. Сегодня, вероятно, мерзавцы и пытались обстрелять его. Снаряды ложились близко.
На нашей пустынной теперь набережной кроме редких пешеходов много военных. Батареи, военные корабли — фронт. И даже — линия огня.
Мой родной город, что еще ожидает тебя? Может быть, камня на камне не останется от него. Ведь вот разбомбили же немцы Кентербери, в отместку за Кёльн, за Бремен, за Эссен, которые надо строить заново.
Задумались ленинградцы о своей судьбе. Зимы боятся. До сих пор ведь нет воды, нет электричества и даже хоть 1/4 литра керосина, нет спичек, и самое главное — нет дров!..
Михаил Пришвин, 69 лет, Ярославская область, Переславль-Залесский район:
1 июля.
Странный предрассудок был во мне и раздвоился в отношении славы: в тайне, скрытой от ясного сознания, чувствуешь, что вся моя литературная деятельность движется славой. В то же время я сознаю, что и совершенно искренно говорю и себе и всем, что дело не в славе и славы я не добиваюсь. Вместе с приходом Ляли двойственное отношение к славе кончилось, я теперь признаю, что вся деятельность моя направлена к славе, но только слава эта не людская, не временная, не от мира сего, эта слава как самоцвет в короне божественного существа.
Но пусть моя слава в конечном своем идеале не от мира сего, но она через мир проходит, и я здесь на земле определен на борьбу за нее. Вот почему я страдаю, когда мне что-нибудь не удастся и кто-нибудь отказывает мне в признании: потому что это создает новое препятствие и трудности на моем пути к той большой славе.
В деревне люди изверились, что война скоро кончится. Это изверие соединяется с концом недавней уверенности, что немцы освободят Россию от большевиков. Так что «немцы» это было последним обманом: чаяли, что большевизм через три дня кончится, потом через месяц, потом НЭП их съест, потом... без конца, и наконец, пришел конец — «немцы» — такой верный и ясный конец, и вот опять — нет конца.
Но почему вы интересуетесь мнением деревенского обывателя? Не остатки ли это народничества, или толстовства, и былой Утопии?
Софья Аверичева, актриса Ярославского драматического театра, 27 лет, доброволец, разведчица на фронте:
1 июля.
Вот и долгожданный день. Получили обмундирование: брюки, гимнастерки, пояс и красно-желтые сапоги — подарок рабочих фабрики «Североход». Учимся скатывать шинель, навертывать портянки. Некоторым кажется, что это пустяки, а нам говорят: в боевой обстановке нет мелочей, нет пустяков.
Вместо винтовки выдали новенькие автоматы. Чистим их, отчищаем от масла. Такое ощущение, будто я получила что-то очень ценное. Оглянулась вокруг, и мне показалось: у всех такое же чувство.
Пришла в комнату. Девушки получили юбки, гимнастерки. Сидят, подшивают, подгоняют обмундирование по своим фигуркам.
Сергей Вавилов, физик-академие, 51 год:
1 июля.
Йошкар-Ола. Вчера вернулся из Казани, пробыл там неделю обычным суетливым, утомительным и бестолковым академическим житием. Тяга в Москву, все желают туда ехать якобы по очень боевым мотивам. В действительности почти всегда на поверку опасения за оставшуюся квартиру и имущество и желание забежать вперед — это, конечно, выражение стихийного военного оптимизма «General anti-draping», как прозвали в Казани это течение. Он столь же благоразумен, как и прошлогодний октябрьский General drapping.
Многие в Казани ходят на краю могилы, скелеты с сухожилиями, обтянутые кожей. Питаются по чину. Лёвшин, Фромм, Строгонова. Больших людей и больших идей нет, все однообразное, стандартное. Трафаретные комментарии радио и газет, разговоры о ценах на рынке, о столовых, о казанской грязи и об академическом хаосе. Где же они, большие люди?
Сессия физ[ико]-мат[ематического] отделения прошла шиворот на выворот. Доклад «Принципы спектрального преобразования света», к которому я долго готовился, вышел как об стену горох, безо вс[я]кой реакции. Жирный каплун Капица — спал, и другие в том же роде.
А у самого меня полная безотрадная ясность в голове — morir non duole. Все ни к чему, осталось научно-спортсменское самолюбие. Живу как последние дни где-нибудь в чужом городе; вот-вот уеду и все станет ненужным и далеким. Совсем отучился говорить о житейских делах как о серьезном деле.
Самое большое впечатление за эти дни «Праведники» Лескова, «Очарованный странник», «Левша» и пр. Обнаруживается коренастое, основное и скрытое русских ген[ов]. Очень многое люди еще не знают, и вот, может быт[ь], из-за этого еще интересно жить.
Лидия Чуковская, 35 лет, Ташкент:
1 июля.
Внезапно под моим окном — прилетевший из Алма Аты и летящий в Москву — Леля.
Товарищ юных дней.
Мы не видались год, а до этого — очень редко, годами — и я думаю, не так, как он, — но он навсегда свой.
Верно, нельзя уже потом любить людей так, как любишь в молодости. Новых уже «душа не принимает».
Его рассказ о гибели М.Я.Розенберга.
М.Я. и других комсомольцев взяли, начали было учить разбирать пулемет, и на пятый день обучения послали в Стрельну — десант. Немцы расстреляли транспорты прямой наводкой из артиллерийских орудий.
Больница — через три метра — мертвец на носилках.
Новое военное кладбище — палки, палки, палки с именами.
Иван Бунин, 71 год, Франция:
1 июля.
Среда. Двенадцатый час вечера. В одиннадцать радио: Севастополь взят. Дорого, верно, достался!
Все время полное безволие, слабость, — ничего не могу, кроме чтения лежа. Перечитал первый том «Бр. Карамазовых». Три четверти — совершенный лубок, балаган. А меж тем очень ловкий, удивительно способный писака. [...]
Разгром англичан в Африке. Немцы уже в 100 кил. от Александрии.
Чем же все это кончится? Вот впереди месяц, два самых роковых для Европы — думаю, за эти 2 месяца выяснится.