6 июля 1942-го года
в дневниках
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, военный корреспондент центральных газет, Ленинград:
6 июля.
...Весь день работал над сборником рассказов.
Устаю я последнее время сверх сил. Хочется писать свое, большое, но жизнь не дает ни времени, ни сил (пока).
Потеря Керчи и Севастополя для нас тяжелый удар и стратегически, и политически.
Думы, думы... «Красная звезда» от 5 июля приоткрывает суть боев на курско-белгородском направлении. Это сильный удар по стыкам фронтов в глубь России с целью перерезать Московско-Ростовскую железнодорожную магистраль. Возможно, что это новая попытка захода на Москву с юга.
На курском направлении у противника пять пехотных дивизий, четыре танковых, две мотомеханизированных. Подводятся резервы. (Всего, видимо, у немцев атакует 20—25 дивизий.) На направлениях удара у противника численное преимущество. Наши контратакуют и местами отступают.
Где последуют новые немецкие удары? А они будут. Тут и отчаяние их, и азарт, и опьянение успехами лета 1941 года.
Американцы в день национального праздника 4 июля начали воздушные налеты на Европейский континент. У них недостаточно опыта. (Они отстали от англичан на три года в смысле оперативного и тактического опыта.) И начинают они осторожно: шесть бомбардировщиков, из них два не вернулись. Так пока реально выглядит цифра «65 тысяч самолетов». А «125 тысяч самолетов» на 1943 год? Посмотрим, как будет дальше, каково будет «нарастание».
На передовых островах КБФ — Сескар, Пенисаари, Лавансаари — интенсивное строительство. На одном из островов построен силами лыжного морского полка аэродром. Люди корчевали вековые сосны, уложили двадцать шесть тысяч тонн дерна и сами сделали пять миллионов колышков для укрепления дерна на аэродроме.
Немцы и финны налетают, бомбят. На катерах, что на рейде острова, — по тридцать тревог в сутки. Недавно подводная лодка, утопившая транспорт в десять тысяч тонн, просила помощи. Ее несколько подбили самолеты. Был туман, казалось бы, идти и спасать ее. Но командир базы выждал, послал пять тральщиков и два «охотника»... Тральщики обнаружили мины, в тралах подорвалось шестнадцать мин. Лишь после этого занялись лодкой. Спасенные подводники потом, на пирсе, благодарили командира базы, тащили его к себе.
...У пристани стоит старая, заброшенная, но нарочно замаскированная шхуна. Немцы ее усиленно бомбят, сбросили более двухсот бомб. Одно попадание в корму — шхуна села на грунт, а немцы опять ее бомбят...
Идет концерт... В это время появляется самолет. Видно, как падают бомбы. «Пойте, товарищи артисты, эти мимо...» Бомбы действительно со свистом идут мимо, и артист поет.
Над островом шло три «юнкерса». «Морской охотник» с первого выстрела попал в «юнкере» — в бомболюки. Самолет разлетелся на куски — фейерверком. Осколками сбило и второй немецкий самолет. Третий стал уходить, но был подбит. Его нагнали три И-16 и без выстрела прижали к воде — и в воду.
Случай редкий...
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, Ленинград:
6 июля. 380[-й] день войны. Понедельник. Город полон слухами. Они всех волнуют. Все ожидают наступление немцев на Ленинград. полного его окружения и всех ужасов новой, на смерть удушающей ленинградцев блокады.
По улицам везут на детских колясках поклажу, и идут женщины с детьми. Это выселяющиеся в принудительном порядке. Врач, живущий на нашем дворе, отправил в Башкирию свою жену с двумя ребятишками. Весь потный, красно-багровый катил на мальпосте тюк с вещами, а мать с ребенком на руках и с другим около ее подола шла неровным, усталым шагом.
На службе только и разговоров, что об эвакуации. Каждый сообщает «новости».
Нужно много нервов и воли, чтобы не поддаться упадническому настроению. В учреждениях составляются списки эвакуирующихся. К нам в Архив ученые несут свои рукописи.
Собрался с силами и, насколько могу, спокойно гляжу в глаза будущему... Даже мой чертяга отвернулся сегодня от меня, и за чернильницей я вижу прикрепленный к затылку его пустой головы, в виде ручки, голый чертовский хвост.
Ожесточенные бои на Курском направлении продолжаются. На одном участке наши части отступили.
И черт как-то уже высунул свой длинный нос из-за чернильницы и слушает...
Говорит Черчилль, «Военные неудачи последних двух недель в Кирензике и Египте полностью изменили положение не только в этом районе, но и во всем бассейне Средиземного моря... В настоящее время мы находимся перед лицом такого удаления от наших надежд и перспектив на Ближний Восток и в Средиземном море, какого мы не испытывали со времени падения Франции...»
Но вот чертяга показал опять свой затылок.
Черчилль продолжает: «Совершенно несомненно, что русские удивили Гитлера. Я думаю, что они еще больше удивят его. Это кардинальный факт, характеризующий настоящий момент».
Сейчас решается судьба битвы в Египте, и это будет иметь величайшие последствия.
«В конце концов мы все еще боремся за свою жизнь; мы не имеем права полагать, что победа обеспечена».
Я уже отмечал — только 25 человек из 400 высказались за недоверие национальному правительству; 375 оказали главе правительства Черчиллю полное доверие.
Мое радио неожиданно распелось, разоралось. После речей — музыка, пение. И чертяга мой улыбается — как весело! Помнишь: «А завтра будет веселей»[?]
Вот снова чья-то речь: «Севастополь. Имя этого города входит в жизнь Ленинграда, как сигнал боевой тревоги. Севастополь... Это имя будет жить, как вдохновение в бою. Как самоотверженность в труде».
Я задел чернильницу, и с нее скатился чертяга с карандашами и глазел плутоватыми глазами, помирая со смеху, пробормотал, захлебываясь: «А тебе, между прочим, так, к случаю, как частный и ничтожный случай, известно, что заведующий Академической столовой, известный вам (а нам еще лучше — из нашей братии!) отъявленный вор и мошенник, успевший ожиреть на голодной смерти других, насобиравший и бриллианты, и золото, тот самый, которому была отдана квартира № 6 на той площадке лестницы, где ты живешь и куда же начали перевозить мебель, ремонтировать комнаты (и мастера, и материалы — все нашлось!)... Тебе, наверное, известно, что этот товарищ (черт залепетал еще быстрее!) эвакуируется из Ленинграда среди ученых Академии наук. С собой он берет и повара...»
— А самоотверженность в труде?! — крикнул я, неистовствуя.
— А это для других!
Вера Инбер, поэт, 51 год, Ленинград:
6 июля. Год назад, примерно в этот же час, провожала Жанну в Чистополь. В последний раз в жизни видела Мишеньку.
Николай Попудренко, партийный работник, 35 лет, командир партизанского отряда, воевавшего под Черниговым и в Белоруссии:
6 июля. В этот день утром, год тому назад, выехали наши семьи из Чернигова.
Вчера вечером я об этом думал, а ночью приснилась вся семья, особенно отчетливо и приятно снилась дочка Светланочка.
Софья Аверичева, актриса Ярославского драматического театра, 27 лет, доброволец, разведчица на фронте:
6 июля.
А с дневником жаль расставаться. Ухитряюсь и здесь его вести. Буквы пляшут, а я пишу.
Светает. Остался позади Рыбинск. Наш эшелон долго стоял на товарной станции. К Валентине приходили прощаться мать, Мария Николаевна, и сестры Лиза и Августа. Сейчас Валя сидит молча, обхватив колени руками.
— Ты что, Валя?
— Понимаешь, мать перед глазами. Она у нас почти никогда не улыбалась, трудно было ей в жизни. Отец всегда больной, маме приходилось одной поднимать семью. И только встали мы на ноги — война! Ушел на фронт Михаил, за ним вот я... Мать у меня молодец! — встряхнула головой Валентина. — Ни единой слезинки не проронила. А как прощаться стала, говорит: «Ну, дочка, будь крепка духом!» И, понимаешь, улыбается. Я чуть не крикнула: «Не надо! Не улыбайся! Ведь я знаю, чего стоит тебе эта улыбка». Я тоже сквозь слезы ей улыбнулась.
Всеволод Иванов, писатель, драматург, 48 лет, Ташкент:
6 июля. Понедельник. Сражение у Александрии. Американцы сообщают, что счастье повернулось в сторону англичан, англичане отрицают.
Болит голова, изредка живот. С трудом прочел пьесу [нрзб.] «В декабре». Вывод: так как нам не позволяется создавать действие внутри нашего быта, т.е. выводить противников, то естественно, что все занимаются партизанами — людьми, прямо в глаза сталкивающимися с врагом. Благодаря этому, думаю, будущий историк переоценит партизанское движение, если положение не спасут генералы, которым тоже хочется прославиться.
...
К Петровым ходят посетители: были Лежнев и Алимджан и другие.
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, военный корреспондент центральных газет, Ленинград:
6 июля.
...Весь день работал над сборником рассказов.
Устаю я последнее время сверх сил. Хочется писать свое, большое, но жизнь не дает ни времени, ни сил (пока).
Потеря Керчи и Севастополя для нас тяжелый удар и стратегически, и политически.
Думы, думы... «Красная звезда» от 5 июля приоткрывает суть боев на курско-белгородском направлении. Это сильный удар по стыкам фронтов в глубь России с целью перерезать Московско-Ростовскую железнодорожную магистраль. Возможно, что это новая попытка захода на Москву с юга.
На курском направлении у противника пять пехотных дивизий, четыре танковых, две мотомеханизированных. Подводятся резервы. (Всего, видимо, у немцев атакует 20—25 дивизий.) На направлениях удара у противника численное преимущество. Наши контратакуют и местами отступают.
Где последуют новые немецкие удары? А они будут. Тут и отчаяние их, и азарт, и опьянение успехами лета 1941 года.
Американцы в день национального праздника 4 июля начали воздушные налеты на Европейский континент. У них недостаточно опыта. (Они отстали от англичан на три года в смысле оперативного и тактического опыта.) И начинают они осторожно: шесть бомбардировщиков, из них два не вернулись. Так пока реально выглядит цифра «65 тысяч самолетов». А «125 тысяч самолетов» на 1943 год? Посмотрим, как будет дальше, каково будет «нарастание».
На передовых островах КБФ — Сескар, Пенисаари, Лавансаари — интенсивное строительство. На одном из островов построен силами лыжного морского полка аэродром. Люди корчевали вековые сосны, уложили двадцать шесть тысяч тонн дерна и сами сделали пять миллионов колышков для укрепления дерна на аэродроме.
Немцы и финны налетают, бомбят. На катерах, что на рейде острова, — по тридцать тревог в сутки. Недавно подводная лодка, утопившая транспорт в десять тысяч тонн, просила помощи. Ее несколько подбили самолеты. Был туман, казалось бы, идти и спасать ее. Но командир базы выждал, послал пять тральщиков и два «охотника»... Тральщики обнаружили мины, в тралах подорвалось шестнадцать мин. Лишь после этого занялись лодкой. Спасенные подводники потом, на пирсе, благодарили командира базы, тащили его к себе.
...У пристани стоит старая, заброшенная, но нарочно замаскированная шхуна. Немцы ее усиленно бомбят, сбросили более двухсот бомб. Одно попадание в корму — шхуна села на грунт, а немцы опять ее бомбят...
Идет концерт... В это время появляется самолет. Видно, как падают бомбы. «Пойте, товарищи артисты, эти мимо...» Бомбы действительно со свистом идут мимо, и артист поет.
Над островом шло три «юнкерса». «Морской охотник» с первого выстрела попал в «юнкере» — в бомболюки. Самолет разлетелся на куски — фейерверком. Осколками сбило и второй немецкий самолет. Третий стал уходить, но был подбит. Его нагнали три И-16 и без выстрела прижали к воде — и в воду.
Случай редкий...
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, Ленинград:
6 июля. 380[-й] день войны. Понедельник. Город полон слухами. Они всех волнуют. Все ожидают наступление немцев на Ленинград. полного его окружения и всех ужасов новой, на смерть удушающей ленинградцев блокады.
По улицам везут на детских колясках поклажу, и идут женщины с детьми. Это выселяющиеся в принудительном порядке. Врач, живущий на нашем дворе, отправил в Башкирию свою жену с двумя ребятишками. Весь потный, красно-багровый катил на мальпосте тюк с вещами, а мать с ребенком на руках и с другим около ее подола шла неровным, усталым шагом.
На службе только и разговоров, что об эвакуации. Каждый сообщает «новости».
Нужно много нервов и воли, чтобы не поддаться упадническому настроению. В учреждениях составляются списки эвакуирующихся. К нам в Архив ученые несут свои рукописи.
Собрался с силами и, насколько могу, спокойно гляжу в глаза будущему... Даже мой чертяга отвернулся сегодня от меня, и за чернильницей я вижу прикрепленный к затылку его пустой головы, в виде ручки, голый чертовский хвост.
Ожесточенные бои на Курском направлении продолжаются. На одном участке наши части отступили.
И черт как-то уже высунул свой длинный нос из-за чернильницы и слушает...
Говорит Черчилль, «Военные неудачи последних двух недель в Кирензике и Египте полностью изменили положение не только в этом районе, но и во всем бассейне Средиземного моря... В настоящее время мы находимся перед лицом такого удаления от наших надежд и перспектив на Ближний Восток и в Средиземном море, какого мы не испытывали со времени падения Франции...»
Но вот чертяга показал опять свой затылок.
Черчилль продолжает: «Совершенно несомненно, что русские удивили Гитлера. Я думаю, что они еще больше удивят его. Это кардинальный факт, характеризующий настоящий момент».
Сейчас решается судьба битвы в Египте, и это будет иметь величайшие последствия.
«В конце концов мы все еще боремся за свою жизнь; мы не имеем права полагать, что победа обеспечена».
Я уже отмечал — только 25 человек из 400 высказались за недоверие национальному правительству; 375 оказали главе правительства Черчиллю полное доверие.
Мое радио неожиданно распелось, разоралось. После речей — музыка, пение. И чертяга мой улыбается — как весело! Помнишь: «А завтра будет веселей»[?]
Вот снова чья-то речь: «Севастополь. Имя этого города входит в жизнь Ленинграда, как сигнал боевой тревоги. Севастополь... Это имя будет жить, как вдохновение в бою. Как самоотверженность в труде».
Я задел чернильницу, и с нее скатился чертяга с карандашами и глазел плутоватыми глазами, помирая со смеху, пробормотал, захлебываясь: «А тебе, между прочим, так, к случаю, как частный и ничтожный случай, известно, что заведующий Академической столовой, известный вам (а нам еще лучше — из нашей братии!) отъявленный вор и мошенник, успевший ожиреть на голодной смерти других, насобиравший и бриллианты, и золото, тот самый, которому была отдана квартира № 6 на той площадке лестницы, где ты живешь и куда же начали перевозить мебель, ремонтировать комнаты (и мастера, и материалы — все нашлось!)... Тебе, наверное, известно, что этот товарищ (черт залепетал еще быстрее!) эвакуируется из Ленинграда среди ученых Академии наук. С собой он берет и повара...»
— А самоотверженность в труде?! — крикнул я, неистовствуя.
— А это для других!
Вера Инбер, поэт, 51 год, Ленинград:
6 июля. Год назад, примерно в этот же час, провожала Жанну в Чистополь. В последний раз в жизни видела Мишеньку.
Николай Попудренко, партийный работник, 35 лет, командир партизанского отряда, воевавшего под Черниговым и в Белоруссии:
6 июля. В этот день утром, год тому назад, выехали наши семьи из Чернигова.
Вчера вечером я об этом думал, а ночью приснилась вся семья, особенно отчетливо и приятно снилась дочка Светланочка.
Софья Аверичева, актриса Ярославского драматического театра, 27 лет, доброволец, разведчица на фронте:
6 июля.
А с дневником жаль расставаться. Ухитряюсь и здесь его вести. Буквы пляшут, а я пишу.
Светает. Остался позади Рыбинск. Наш эшелон долго стоял на товарной станции. К Валентине приходили прощаться мать, Мария Николаевна, и сестры Лиза и Августа. Сейчас Валя сидит молча, обхватив колени руками.
— Ты что, Валя?
— Понимаешь, мать перед глазами. Она у нас почти никогда не улыбалась, трудно было ей в жизни. Отец всегда больной, маме приходилось одной поднимать семью. И только встали мы на ноги — война! Ушел на фронт Михаил, за ним вот я... Мать у меня молодец! — встряхнула головой Валентина. — Ни единой слезинки не проронила. А как прощаться стала, говорит: «Ну, дочка, будь крепка духом!» И, понимаешь, улыбается. Я чуть не крикнула: «Не надо! Не улыбайся! Ведь я знаю, чего стоит тебе эта улыбка». Я тоже сквозь слезы ей улыбнулась.
Всеволод Иванов, писатель, драматург, 48 лет, Ташкент:
6 июля. Понедельник. Сражение у Александрии. Американцы сообщают, что счастье повернулось в сторону англичан, англичане отрицают.
Болит голова, изредка живот. С трудом прочел пьесу [нрзб.] «В декабре». Вывод: так как нам не позволяется создавать действие внутри нашего быта, т.е. выводить противников, то естественно, что все занимаются партизанами — людьми, прямо в глаза сталкивающимися с врагом. Благодаря этому, думаю, будущий историк переоценит партизанское движение, если положение не спасут генералы, которым тоже хочется прославиться.
...
К Петровым ходят посетители: были Лежнев и Алимджан и другие.