12 июля. Инна Лиснянская
из дневника за 2007-ой год:
12 июля 2007.
Целую вечность не усаживалась за дневник. Обычно такое происходит, когда мне совершенно не пишется. Но тут — хорошая причина. Издательство АСТ предложило издать книги Семёна и мою. По 200—250 стр, в твердом переплете. Значит, надлежало сократить и составить мою и Сёмину книги изрядно. Со своей я справилась быстро, повыбрасывала стихи из «Эха», добавила из «Житья-бытья», напечатанные только в журнале. Нужно только еще название придумать, да никак не придумаю. А вот с книгой Липкина мне было очень трудно. Чем пожертвовать? Его главную тему, какой нет ни у одного поэта, этот экуменический узел поэзии, в который затянуты многие конфессии и счастливо-редкостное умение поэта посмотреть на Бога изнутри каждой конфессии, конечно, надо было сохранить в целости. Но у него есть и повторяющиеся мотивы, обращенные к Высшей силе. И дидактические моменты в стихах. Есть стихи прямолинейно политизированные. Этим я и жертвовала. Но кто знает, правильно ли? То, что в небольшой по объему книге не стоит публиковать «Техника интенданта», я сообразила и поставила в конец книги «Жизнь переделкинскую», и вещь отличная, занимательная и для среднего читателя, обожающего мемуары. Меня поразило и то, что в книге, по крайней мере, двадцать шедевров, а из них шесть — гениальные. Маша мне отформатировала, книги получились в нужном объеме. Так что осталось придумать название для своей книжки, да еще думаю открыть книжку Семёна не так, как он ее открывал, сообразуясь с приблизительной последовательностью датировки, а стихотворением «Имена», хоть оно и написано во время войны, а не раньше. Потрясающее стихотворение, где Адам дает имена предметам и явлениям, замечательное начало для книги поэта, продлевающего жизнь предметов и явлений. Так вот главная тема Липкинской поэзии и 20 наилучших стихотворений сразу делают его не только оригинальным, но и крупным поэтом. А во «Времени», которому я и заплатила за книгу, Липкина что-то не спешат издавать.
На дворе чудесная теплынь — 30 градусов, а обещают и вовсе африканскую жару. Хорошо мне, деревенской, а каково городским? Участок мой с каждым днем все дичает и дичает. Уже окна мне застят подрастающие осины, имеющие способность размножаться со скоростью нынешнего времени. Слава моего двора — лопухи — уже достигли человеческого роста. Но и сквозь зеленую изоляцию до меня доходят телефонные звонки с упорным слухом, что я навсегда перебралась в Израиль. Думаю, эти слухи перед скорым моим юбилеем не случайны.
[…] Рассадин прислал мне книгу статей о Самойлове, Соколове, Липкине, Блажеевском и Хлебникове. Если две первые милы, то о Липкине и Блажеевском хороши, о Хлебникове приличные. Но в книге есть статья и обо мне. Статья, хотя почти комплиментарная, но плохая, я в ней то ли мечусь между Цветаевой и Ахматовой, то ли бегу от первой ко второй. Что за чепуха! Почти ничего о поэте женского полу я не читала, где бы ни возникали эти великие поэтессы. То с ними сравнивают, то к их клану причисляют, то топчут их именами. Глупо.
Примечание:
Семён Липкин
ИМЕНА
Жестокого неба достигли сады,
И звезды горели в листве, как плоды.
Баюкая Еву, дивился Адам
Земным, незнакомым, невзрачным садам.
Когда же на небе плоды отцвели
И Ева увидела утро земли,
Узнал он, что заспаны щеки ее,
Что морщится лоб невысокий ее,
Улыбка вины умягчила уста,
Коса золотая не очень густа,
Не так уже круглая шея нежна,
И мужу милей показалась жена.
А мальчики тоже проснулись в тени.
Родительский рост перегнали они.
Проснулись, умылись водой ключевой,
Той горней и дольней водой кочевой,
Смеясь, восхищались, что влага свежа,
Умчались, друг друга за плечи держа.
Адам растянулся в душистой траве.
Творилась работа в его голове.
А Ева у ивы над быстрым ключом
Стояла, мечтала бог знает о чем.
Работа была для Адама трудна:
Явленьям и тварям давал имена.
Сквозь темные листья просеялся день.
Подумал Адам и сказал: — Это тень.
Услышал он леса воинственный гнев.
Подумал Адам и сказал: — Это лев.
Не глядя, глядела жена в небосклон.
Подумал Адам и сказал: — Это сон.
Стал звучным и трепетным голос ветвей.
Подумал Адам и сказал: — Соловей.
Незримой стопой придавилась вода, —
И ветер был назван впервые тогда.
А братьев дорога все дальше вела.
Вот место, где буря недавно была.
Расколотый камень пред ними возник,
Под камнем томился безгласный тростник.
Но скважину Авель продул в тростнике,
И тот на печальном запел языке,
А Каин из камня топор смастерил,
О камень его лезвие заострил.
Мы братьев покинем, к Адаму пойдем.
Он занят все тем же тяжелым трудом.
— Зачем это нужно, — вздыхает жена, —
Явленьям и тварям давать имена?
Мне страшно, когда именуют предмет! —
Адам ничего не промолвил в ответ:
Он важно за солнечным шаром следил.
А шар за вершины дерев заходил,
Краснея, как кровь, пламенея, как жар,
Как будто вобрал в себя солнечный шар
Все красное мира, всю ярость земли, —
И скрылся. И медленно зрея вдали,
Всеобщая ночь приближалась к садам.
‘Вот смерть’, — не сказал, а подумал Адам.
И только подумал, едва произнес,
Над Авелем Каин топор свой занес.
1943
12 июля 2007.
Целую вечность не усаживалась за дневник. Обычно такое происходит, когда мне совершенно не пишется. Но тут — хорошая причина. Издательство АСТ предложило издать книги Семёна и мою. По 200—250 стр, в твердом переплете. Значит, надлежало сократить и составить мою и Сёмину книги изрядно. Со своей я справилась быстро, повыбрасывала стихи из «Эха», добавила из «Житья-бытья», напечатанные только в журнале. Нужно только еще название придумать, да никак не придумаю. А вот с книгой Липкина мне было очень трудно. Чем пожертвовать? Его главную тему, какой нет ни у одного поэта, этот экуменический узел поэзии, в который затянуты многие конфессии и счастливо-редкостное умение поэта посмотреть на Бога изнутри каждой конфессии, конечно, надо было сохранить в целости. Но у него есть и повторяющиеся мотивы, обращенные к Высшей силе. И дидактические моменты в стихах. Есть стихи прямолинейно политизированные. Этим я и жертвовала. Но кто знает, правильно ли? То, что в небольшой по объему книге не стоит публиковать «Техника интенданта», я сообразила и поставила в конец книги «Жизнь переделкинскую», и вещь отличная, занимательная и для среднего читателя, обожающего мемуары. Меня поразило и то, что в книге, по крайней мере, двадцать шедевров, а из них шесть — гениальные. Маша мне отформатировала, книги получились в нужном объеме. Так что осталось придумать название для своей книжки, да еще думаю открыть книжку Семёна не так, как он ее открывал, сообразуясь с приблизительной последовательностью датировки, а стихотворением «Имена», хоть оно и написано во время войны, а не раньше. Потрясающее стихотворение, где Адам дает имена предметам и явлениям, замечательное начало для книги поэта, продлевающего жизнь предметов и явлений. Так вот главная тема Липкинской поэзии и 20 наилучших стихотворений сразу делают его не только оригинальным, но и крупным поэтом. А во «Времени», которому я и заплатила за книгу, Липкина что-то не спешат издавать.
На дворе чудесная теплынь — 30 градусов, а обещают и вовсе африканскую жару. Хорошо мне, деревенской, а каково городским? Участок мой с каждым днем все дичает и дичает. Уже окна мне застят подрастающие осины, имеющие способность размножаться со скоростью нынешнего времени. Слава моего двора — лопухи — уже достигли человеческого роста. Но и сквозь зеленую изоляцию до меня доходят телефонные звонки с упорным слухом, что я навсегда перебралась в Израиль. Думаю, эти слухи перед скорым моим юбилеем не случайны.
[…] Рассадин прислал мне книгу статей о Самойлове, Соколове, Липкине, Блажеевском и Хлебникове. Если две первые милы, то о Липкине и Блажеевском хороши, о Хлебникове приличные. Но в книге есть статья и обо мне. Статья, хотя почти комплиментарная, но плохая, я в ней то ли мечусь между Цветаевой и Ахматовой, то ли бегу от первой ко второй. Что за чепуха! Почти ничего о поэте женского полу я не читала, где бы ни возникали эти великие поэтессы. То с ними сравнивают, то к их клану причисляют, то топчут их именами. Глупо.
Примечание:
Семён Липкин
ИМЕНА
Жестокого неба достигли сады,
И звезды горели в листве, как плоды.
Баюкая Еву, дивился Адам
Земным, незнакомым, невзрачным садам.
Когда же на небе плоды отцвели
И Ева увидела утро земли,
Узнал он, что заспаны щеки ее,
Что морщится лоб невысокий ее,
Улыбка вины умягчила уста,
Коса золотая не очень густа,
Не так уже круглая шея нежна,
И мужу милей показалась жена.
А мальчики тоже проснулись в тени.
Родительский рост перегнали они.
Проснулись, умылись водой ключевой,
Той горней и дольней водой кочевой,
Смеясь, восхищались, что влага свежа,
Умчались, друг друга за плечи держа.
Адам растянулся в душистой траве.
Творилась работа в его голове.
А Ева у ивы над быстрым ключом
Стояла, мечтала бог знает о чем.
Работа была для Адама трудна:
Явленьям и тварям давал имена.
Сквозь темные листья просеялся день.
Подумал Адам и сказал: — Это тень.
Услышал он леса воинственный гнев.
Подумал Адам и сказал: — Это лев.
Не глядя, глядела жена в небосклон.
Подумал Адам и сказал: — Это сон.
Стал звучным и трепетным голос ветвей.
Подумал Адам и сказал: — Соловей.
Незримой стопой придавилась вода, —
И ветер был назван впервые тогда.
А братьев дорога все дальше вела.
Вот место, где буря недавно была.
Расколотый камень пред ними возник,
Под камнем томился безгласный тростник.
Но скважину Авель продул в тростнике,
И тот на печальном запел языке,
А Каин из камня топор смастерил,
О камень его лезвие заострил.
Мы братьев покинем, к Адаму пойдем.
Он занят все тем же тяжелым трудом.
— Зачем это нужно, — вздыхает жена, —
Явленьям и тварям давать имена?
Мне страшно, когда именуют предмет! —
Адам ничего не промолвил в ответ:
Он важно за солнечным шаром следил.
А шар за вершины дерев заходил,
Краснея, как кровь, пламенея, как жар,
Как будто вобрал в себя солнечный шар
Все красное мира, всю ярость земли, —
И скрылся. И медленно зрея вдали,
Всеобщая ночь приближалась к садам.
‘Вот смерть’, — не сказал, а подумал Адам.
И только подумал, едва произнес,
Над Авелем Каин топор свой занес.
1943