27 июля 1942-го года
в дневниках
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, политработник, Ленинград:
27 июля.
Встал в 9 часов утра. Краткая беседа о делах с С. К. (она 1 августа едет в Кронштадт).
Немцы подкидывают дивизии из Франции и Голландии (одну за другой)...
В ближайшие недели должен быть наш контрудар. Приходит час бросить в ход наши резервы. Полагаю, что будет удар с Брянско-Воронежского фронта (надо срубить фланг и тылы фон Бока!) и с Северного Кавказа.
...Получил из Гослитиздата сборник «Великая Отечественная война». Здесь отборный публицистический и очерковый материал, стихи. Дана и моя речь к молодежи Ленинграда от 14 сентября 1941 года во дворце Урицкого. Видел ряд новых брошюр Военно-морского издательства... Только сейчас вышел сборник «Флот в финской войне 1939—1940 годов». О, темпы! Просто позорные! Дан мой и Соболева очерк о Бьёркской операции. Какая это теперь старина!.. Прочел сборник В. Рудного — о Ханко. Книга удачная, он очеркист хваткий, зоркий.
В отделе печати Главного политуправления ВМФ — требуют крупных вещей... Точно их можно написать в этой горячке дней — Ленинграда, Севастополя!..
Немцы долбят Мурманск. Говорят, что город почти сожжен. Начались налеты немцев на Полярное...
Англичане усиленно ведут разведку у наших берегов, северных баз и т. п. (На будущее!)
...В эти дни активно, героически борется с фашизмом, помогая СССР, югославская Народная армия... В марте 1942 года партизаны сковывали двадцать восемь дивизий противника!
Что бы могли сделать англичане и американцы?
Наши последние массированные удары по району Урицка с прикрытием сорока истребителей прошли отлично.
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, Ленинград:
27 июля. 401[-й] день войны. Понедельник. И помочь нам собраться некому. М. Ф. одна возится. А сердце у нее стучит с перебоями...
В саду, посередине двора, на кровати лежит ослабевший сердцем комендант нашего дома Ф. Е. Савченко. Вероятно, обреченный.
Младшие сотрудники смотрят мне в глаза, как бы спрашивая: «А мы-то как же?» Зашел в Архив Палибин, ученый-ботаник. Никуда не хотел ехать. Говорит теперь: «Страшновато оставаться. Замерзнем зимой. Кажется, придется сниматься с места».
Черников прислал письмо с фронта. К сожалению, не нашел простых и искренних слов — сплошная агитка. И неспокойное, истеричное письмо. И это печально. Не надо нервничать тем. кто с оружием на линии огня — бойцам. Это нам, романтикам, интеллигентам старой гуманистической традиции пускать слезу дозволяется. Черников слезы не пускает, нет. Он очень воинственен, но в этом и кроется провал — шуму больше, чем нужно. Конечно, не напишешь ему этого. Ему хочется ободрить нас, поднять, заверить, что все лучше будет...
Опять обстрел. Рвутся опять не очень далеко снаряды.
Михаил Пришвин, 69 лет, Ярославская область, Переславль-Залесский район:
27 июля. На морозе не летают ни жуки, ни бабочки. (По поводу стихотворения о ненависти в номере 171 Известий.) Время требует от писателя прославления вражды, возбуждения ненависти к врагам. А мы в это время взялись за любовь, поставили задачу себе сказать о любви такое, чего о ней еще не сказал ни один поэт и художник. И мы уверены в том, и знаем, что наше время придет, как все знают, что рано ли, поздно ли война кончится.
Сергей Вавилов, физик, академик, 51 год
27 июля.
Йошкар-Ола. Ольгин день. Холодно. С фронта совсем печальные новости о Цимлянской, Новочеркасске, Ростове. Вчера переехали на новую квартиру (Комсомольская ул. 74). Трехэтажный кирпичный дом между Совнаркомом и Кино.
Стиль — сплошное «inachevé». Потолок не оштукатурен, замков нет, сараев нет.
Странное дело «статистическое милосердие, человеколюбие, филантропия», т.е. пожалеть, любить помочь не Ивану Ивановичу, а человеку вообще, статистически среднему человеку. Это уже не милосердие, а совершенно беспримесный расчет. А между тем это — стиль эпохи.
Всеволод Иванов, писатель, драматург, 48 лет, Ташкент:
27 июля. Понедельник.
Отрецензировал бездарную вещь Комаровой «Впотьмах» и столь же бездарный сборник рассказов, собранный издательством «Советский писатель». От сборника впечатление такое, что русские литераторы совершенно утеряли технику рассказа. Это, несомненно, оттого, что так называемый «реализм» давным-давно превратился в официальное факто-восхищение.
Читал Гофмана и Курс торгового права — сейчас то и другое одинаково фантастичны.
Информбюро, — в эпизодах, — сообщает, что немцы ворвались в Ростов и подбрасывают новые силы к Воронежу (перечисляются несколько дивизий). Боюсь, что обоим грозит гибель, если они не погибли уже.
Несомненно, настоящее несет в себе зерно будущего. Шальная недвижность 1912–14 гг. уже принесла шальное стремление 1917 года и последующих. Я не говорю о людях идеи, — а об обывателях, весьма странный облик принявших в России и так же странно проявивших себя. То же самое и сейчас. Вчера ночью кто-то, видимо, шел мимо, зашел во двор, возле окна лежала сумочка жены Финна, — он и украл. Воров и мазуриков — неисчислимое количество! Это — семена. Какие же они дадут всходы? Да и вообще что идет? Кажется, и самые наивные перестают думать, что это очередная кампания — «побить фашистов»?
Сельвинский, по словам Зелинского, спасся из Керчи, переплыв залив на шине. В его стихах о России — есть строфа, где он говорит, что он любит своих учителей: «от Пушкина до Пастернака»!
Пожалуй — это самое удивительное, что я видел в эту войну. До войны надо было бы съесть шину кокаина, чтобы вообразить будто бы «Красная звезда» способна напечатать подобную строфу: Пушкин — и рядом с ним Пастернак!
Со слов Луговского (говорит П.) — «В армии — апатия. Водочный паек прекратили, а то напьются — а, ну вас». Я встретил Погодина. Идет с бутылками.
— Мне поручили написать пьесу: «Сталин и защита Москвы». Я спрашиваю — в чем дело? Что за чудо под Москвой? — А какое тут чудо. Просто уложили три миллиона и закрыли живым мясом проход. Если бы не зима, быть бы чуме.
Открытие выставки детского рисунка в Узбекистане. Выставка — первая. Нет масла и почти нет рисунка пером. Скульптуры тоже. — Между рисунками несколько отрывков воспоминаний детей о войне. Вот это действительно страшно и нигде не показывалось. Сын пишет: «Папку с мамкой убили, когда я подошел. Я их сдвинул, чтобы они лежали рядом, и побежал дальше».
Софья Аверичева, атриса Ярославского драмтеатра, 27 лет, доброволец, разведчица, Смоленская область:
27 июля. Три дня назад мы покинули наше Никулино. Получено задание: взять контрольного пленного на большаке в районе Свитского Мха, под Гарь-Хлиповкой.
Идем лесом, гуськом, один за другим. Над нами огромные хвойные ветви. Сквозь такой густой лес трудно пробиться солнечному лучу. Немцы не ходят сюда, боятся. К ним на подкрепление пришли финны. Они бродят с собаками по лесу, организуют засады. На деревьях сидят «кукушки». Идем осторожно, впереди дозор. Наблюдаем вокруг, просматриваем верхушки деревьев. А вот и Свитский Мох. Перед нами картина необычайной красоты: голубовато-серый мох раскинулся на километр; как ковер, которому нет конца. От этой красоты невозможно оторвать глаз. Мы идем бесшумно по мягкому мху. Небольшие крепкие сосны скрывают нас от противника. И вдруг натыкаемся на человеческие скелеты. Наши бойцы! Это можно различить по сохранившейся каске, пряжке от ремня, разбитой винтовке, неразорвавшейся гранате. Вот они, наши «без вести пропавшие»!
Проходим молча. Дальше, дальше от этих мест. А вот и большак. Наблюдаем недолго. Слышим приближающийся легкий шум мотора. По большаку скользит темная легковая машина. Немцы, выглядывая в окна машины, держат автоматы наготове. Летят противотанковые гранаты. Машина вместе с немцами — в клочья. По большаку застрочили фашистские пулеметы, забила артиллерия. «Отход!» Впереди молча идет Докукин.
Вечереет. Солнце садится. Операция сорвана, задание не выполнено. «Нашумели, а немцы и без того боятся двигаться по этой дороге. Теперь к большаку подойти не так просто, — ворчит Самохвалыч. — Обрадовались! Из-за трех немцев столько гранат набросали». Докукин сидит на пне, посасывает трубку, ноздри его раздуваются.
Через часок с наблюдательного пункта батальона соседней 134-й дивизии наш командир докладывал полковнику Турьеву:
— Поиграли в кошки-мышки, ни хрена не получилось... Поиск продолжаем.
Снова мы в лесу. Возвращаемся к исходной. Темнота, хоть глаз выколи. Чтобы не потерять друг друга, кладем на плечо кусочек гнилого дерева. По светящемуся в темноте огоньку не упускаем из виду впереди идущего. Докукин ведет нас уверенно. Я думаю о том, что нужно иметь особое чутье, даже талант, чтобы так ориентироваться в кромешной тьме. Плечи, спина гудят, ноют. Ноги еле передвигаю. Кажется, еще шаг — два и упаду. Наконец долгожданный привал... Завернулась в плащ-палатку, в обнимку с автоматом, и... как провалилась.
— Подъем! Подъем!
«Стук, стук, стук», — предательски стучит сердце. Неужели я струсила!? Посматриваю вокруг: все заняты собой, покряхтывают, позевывают, надевают плащ-палатки, вещевые мешки, автоматы. Двинулись. Сердце мое успокоилось.
По большаку патрулируют два танка, беспрерывно строчат их пулеметы, прочесывая местность. Мы пробираемся дальше, выбираем незаметный подход к большаку и место засады. Действуем тремя группами. Разведчики старшина Кукуев, старший сержант Борисов с ярославского завода, Валентина Лаврова, Ефим Рудкин, Михаил Голубев со своим другом Михаилом Кругловым под командованием командира взвода младшего лейтенанта Игнатьичева переходят большак и ложатся в засаду на противоположной стороне. Нашей группой, в которой почти все новенькие, командует старший лейтенант Васильев. С нами остается и Докукин. Лейтенант Ивченко с группой недалеко от нас. У пулеметов Алексей Сотсков и Василий Орлов.
Забрезжил рассвет. Большак оживает. Проходят танки, за ними следом машины с немецкой пехотой. Сидят солдаты ровными рядами, в полном боевом. Из-под касок настороженные глаза, просматривают каждый кустик. Но мы невидимы: густой кустарник, искусная маскировка хорошо скрывают нас. Машины идут одна за другой. Нужно выждать момент, чтобы бесшумно и с наименьшими потерями взять «языка»,
Опустел большак. Замолчали патрулирующие танки. Кажется, что все вымерло. Никто больше не проедет и не пройдет. Тишина. Солнце уже высоко, печет, греет голову. Я разомлела, ужасно хочется спать. Но вот снова с лязгом и скрежетом идут танки, сотрясая землю. Из первого танка наугад ударил пулемет. Пули летят выше. Послышался необычный нарастающий шум. Проходит немецкий обоз под усиленной охраной пехоты. Мы приготовились к бою. Рука сжимает гранату. Обозы прошли. Команда «к бою» не прозвучала.
Затишье продолжалось недолго. Послышалось цоканье копыт и тарахтенье колес. Сначала показалась пара лошадей, потом и повозка с высокими бортами на двух огромных колесах. «Карета» приближалась к месту нашей засады. В ней сидели рядком два здоровенных немца. Оглядываясь по сторонам, они громко и быстро разговаривали, как видно подбадривали друг друга. Вот уже четко слышна их речь...
Из-за кустов поднялись разведчики группы захвата. Старшина Кукуев в одно мгновенье оказался в повозке. Вместе с одним из немцев он вывалился оттуда на большак. Здоровенный немец вырвался из рук Кукуева, но старшина догнал его, прыгнул на плечи и покатился с ним в кювет. Докукин уже бежал на помощь.
Второй немец пустился наутек. Испуганные лошади понесли, грохоча пустой повозкой. Наша группа ринулась немцу наперерез, но взрывы снарядов патрулирующих танков отрезали путь. На мгновенье все заволокло дымом. Когда дым рассеялся, мы увидели на большаке неподвижного немца, перевернутую повозку и бьющихся под ней лошадей. Навстречу ползли немецкие танки. Минометы и артиллерия били по территории Свитского Мха.
Докукин спешно выводил нас из огневого мешка. И никто из нас не знал, что он ранен в ногу.
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, политработник, Ленинград:
27 июля.
Встал в 9 часов утра. Краткая беседа о делах с С. К. (она 1 августа едет в Кронштадт).
Немцы подкидывают дивизии из Франции и Голландии (одну за другой)...
В ближайшие недели должен быть наш контрудар. Приходит час бросить в ход наши резервы. Полагаю, что будет удар с Брянско-Воронежского фронта (надо срубить фланг и тылы фон Бока!) и с Северного Кавказа.
...Получил из Гослитиздата сборник «Великая Отечественная война». Здесь отборный публицистический и очерковый материал, стихи. Дана и моя речь к молодежи Ленинграда от 14 сентября 1941 года во дворце Урицкого. Видел ряд новых брошюр Военно-морского издательства... Только сейчас вышел сборник «Флот в финской войне 1939—1940 годов». О, темпы! Просто позорные! Дан мой и Соболева очерк о Бьёркской операции. Какая это теперь старина!.. Прочел сборник В. Рудного — о Ханко. Книга удачная, он очеркист хваткий, зоркий.
В отделе печати Главного политуправления ВМФ — требуют крупных вещей... Точно их можно написать в этой горячке дней — Ленинграда, Севастополя!..
Немцы долбят Мурманск. Говорят, что город почти сожжен. Начались налеты немцев на Полярное...
Англичане усиленно ведут разведку у наших берегов, северных баз и т. п. (На будущее!)
...В эти дни активно, героически борется с фашизмом, помогая СССР, югославская Народная армия... В марте 1942 года партизаны сковывали двадцать восемь дивизий противника!
Что бы могли сделать англичане и американцы?
Наши последние массированные удары по району Урицка с прикрытием сорока истребителей прошли отлично.
Георгий Князев, историк-архивист, 55 лет, Ленинград:
27 июля. 401[-й] день войны. Понедельник. И помочь нам собраться некому. М. Ф. одна возится. А сердце у нее стучит с перебоями...
В саду, посередине двора, на кровати лежит ослабевший сердцем комендант нашего дома Ф. Е. Савченко. Вероятно, обреченный.
Младшие сотрудники смотрят мне в глаза, как бы спрашивая: «А мы-то как же?» Зашел в Архив Палибин, ученый-ботаник. Никуда не хотел ехать. Говорит теперь: «Страшновато оставаться. Замерзнем зимой. Кажется, придется сниматься с места».
Черников прислал письмо с фронта. К сожалению, не нашел простых и искренних слов — сплошная агитка. И неспокойное, истеричное письмо. И это печально. Не надо нервничать тем. кто с оружием на линии огня — бойцам. Это нам, романтикам, интеллигентам старой гуманистической традиции пускать слезу дозволяется. Черников слезы не пускает, нет. Он очень воинственен, но в этом и кроется провал — шуму больше, чем нужно. Конечно, не напишешь ему этого. Ему хочется ободрить нас, поднять, заверить, что все лучше будет...
Опять обстрел. Рвутся опять не очень далеко снаряды.
Михаил Пришвин, 69 лет, Ярославская область, Переславль-Залесский район:
27 июля. На морозе не летают ни жуки, ни бабочки. (По поводу стихотворения о ненависти в номере 171 Известий.) Время требует от писателя прославления вражды, возбуждения ненависти к врагам. А мы в это время взялись за любовь, поставили задачу себе сказать о любви такое, чего о ней еще не сказал ни один поэт и художник. И мы уверены в том, и знаем, что наше время придет, как все знают, что рано ли, поздно ли война кончится.
Сергей Вавилов, физик, академик, 51 год
27 июля.
Йошкар-Ола. Ольгин день. Холодно. С фронта совсем печальные новости о Цимлянской, Новочеркасске, Ростове. Вчера переехали на новую квартиру (Комсомольская ул. 74). Трехэтажный кирпичный дом между Совнаркомом и Кино.
Стиль — сплошное «inachevé». Потолок не оштукатурен, замков нет, сараев нет.
Странное дело «статистическое милосердие, человеколюбие, филантропия», т.е. пожалеть, любить помочь не Ивану Ивановичу, а человеку вообще, статистически среднему человеку. Это уже не милосердие, а совершенно беспримесный расчет. А между тем это — стиль эпохи.
Всеволод Иванов, писатель, драматург, 48 лет, Ташкент:
27 июля. Понедельник.
Отрецензировал бездарную вещь Комаровой «Впотьмах» и столь же бездарный сборник рассказов, собранный издательством «Советский писатель». От сборника впечатление такое, что русские литераторы совершенно утеряли технику рассказа. Это, несомненно, оттого, что так называемый «реализм» давным-давно превратился в официальное факто-восхищение.
Читал Гофмана и Курс торгового права — сейчас то и другое одинаково фантастичны.
Информбюро, — в эпизодах, — сообщает, что немцы ворвались в Ростов и подбрасывают новые силы к Воронежу (перечисляются несколько дивизий). Боюсь, что обоим грозит гибель, если они не погибли уже.
Несомненно, настоящее несет в себе зерно будущего. Шальная недвижность 1912–14 гг. уже принесла шальное стремление 1917 года и последующих. Я не говорю о людях идеи, — а об обывателях, весьма странный облик принявших в России и так же странно проявивших себя. То же самое и сейчас. Вчера ночью кто-то, видимо, шел мимо, зашел во двор, возле окна лежала сумочка жены Финна, — он и украл. Воров и мазуриков — неисчислимое количество! Это — семена. Какие же они дадут всходы? Да и вообще что идет? Кажется, и самые наивные перестают думать, что это очередная кампания — «побить фашистов»?
Сельвинский, по словам Зелинского, спасся из Керчи, переплыв залив на шине. В его стихах о России — есть строфа, где он говорит, что он любит своих учителей: «от Пушкина до Пастернака»!
Пожалуй — это самое удивительное, что я видел в эту войну. До войны надо было бы съесть шину кокаина, чтобы вообразить будто бы «Красная звезда» способна напечатать подобную строфу: Пушкин — и рядом с ним Пастернак!
Со слов Луговского (говорит П.) — «В армии — апатия. Водочный паек прекратили, а то напьются — а, ну вас». Я встретил Погодина. Идет с бутылками.
— Мне поручили написать пьесу: «Сталин и защита Москвы». Я спрашиваю — в чем дело? Что за чудо под Москвой? — А какое тут чудо. Просто уложили три миллиона и закрыли живым мясом проход. Если бы не зима, быть бы чуме.
Открытие выставки детского рисунка в Узбекистане. Выставка — первая. Нет масла и почти нет рисунка пером. Скульптуры тоже. — Между рисунками несколько отрывков воспоминаний детей о войне. Вот это действительно страшно и нигде не показывалось. Сын пишет: «Папку с мамкой убили, когда я подошел. Я их сдвинул, чтобы они лежали рядом, и побежал дальше».
Софья Аверичева, атриса Ярославского драмтеатра, 27 лет, доброволец, разведчица, Смоленская область:
27 июля. Три дня назад мы покинули наше Никулино. Получено задание: взять контрольного пленного на большаке в районе Свитского Мха, под Гарь-Хлиповкой.
Идем лесом, гуськом, один за другим. Над нами огромные хвойные ветви. Сквозь такой густой лес трудно пробиться солнечному лучу. Немцы не ходят сюда, боятся. К ним на подкрепление пришли финны. Они бродят с собаками по лесу, организуют засады. На деревьях сидят «кукушки». Идем осторожно, впереди дозор. Наблюдаем вокруг, просматриваем верхушки деревьев. А вот и Свитский Мох. Перед нами картина необычайной красоты: голубовато-серый мох раскинулся на километр; как ковер, которому нет конца. От этой красоты невозможно оторвать глаз. Мы идем бесшумно по мягкому мху. Небольшие крепкие сосны скрывают нас от противника. И вдруг натыкаемся на человеческие скелеты. Наши бойцы! Это можно различить по сохранившейся каске, пряжке от ремня, разбитой винтовке, неразорвавшейся гранате. Вот они, наши «без вести пропавшие»!
Проходим молча. Дальше, дальше от этих мест. А вот и большак. Наблюдаем недолго. Слышим приближающийся легкий шум мотора. По большаку скользит темная легковая машина. Немцы, выглядывая в окна машины, держат автоматы наготове. Летят противотанковые гранаты. Машина вместе с немцами — в клочья. По большаку застрочили фашистские пулеметы, забила артиллерия. «Отход!» Впереди молча идет Докукин.
Вечереет. Солнце садится. Операция сорвана, задание не выполнено. «Нашумели, а немцы и без того боятся двигаться по этой дороге. Теперь к большаку подойти не так просто, — ворчит Самохвалыч. — Обрадовались! Из-за трех немцев столько гранат набросали». Докукин сидит на пне, посасывает трубку, ноздри его раздуваются.
Через часок с наблюдательного пункта батальона соседней 134-й дивизии наш командир докладывал полковнику Турьеву:
— Поиграли в кошки-мышки, ни хрена не получилось... Поиск продолжаем.
Снова мы в лесу. Возвращаемся к исходной. Темнота, хоть глаз выколи. Чтобы не потерять друг друга, кладем на плечо кусочек гнилого дерева. По светящемуся в темноте огоньку не упускаем из виду впереди идущего. Докукин ведет нас уверенно. Я думаю о том, что нужно иметь особое чутье, даже талант, чтобы так ориентироваться в кромешной тьме. Плечи, спина гудят, ноют. Ноги еле передвигаю. Кажется, еще шаг — два и упаду. Наконец долгожданный привал... Завернулась в плащ-палатку, в обнимку с автоматом, и... как провалилась.
— Подъем! Подъем!
«Стук, стук, стук», — предательски стучит сердце. Неужели я струсила!? Посматриваю вокруг: все заняты собой, покряхтывают, позевывают, надевают плащ-палатки, вещевые мешки, автоматы. Двинулись. Сердце мое успокоилось.
По большаку патрулируют два танка, беспрерывно строчат их пулеметы, прочесывая местность. Мы пробираемся дальше, выбираем незаметный подход к большаку и место засады. Действуем тремя группами. Разведчики старшина Кукуев, старший сержант Борисов с ярославского завода, Валентина Лаврова, Ефим Рудкин, Михаил Голубев со своим другом Михаилом Кругловым под командованием командира взвода младшего лейтенанта Игнатьичева переходят большак и ложатся в засаду на противоположной стороне. Нашей группой, в которой почти все новенькие, командует старший лейтенант Васильев. С нами остается и Докукин. Лейтенант Ивченко с группой недалеко от нас. У пулеметов Алексей Сотсков и Василий Орлов.
Забрезжил рассвет. Большак оживает. Проходят танки, за ними следом машины с немецкой пехотой. Сидят солдаты ровными рядами, в полном боевом. Из-под касок настороженные глаза, просматривают каждый кустик. Но мы невидимы: густой кустарник, искусная маскировка хорошо скрывают нас. Машины идут одна за другой. Нужно выждать момент, чтобы бесшумно и с наименьшими потерями взять «языка»,
Опустел большак. Замолчали патрулирующие танки. Кажется, что все вымерло. Никто больше не проедет и не пройдет. Тишина. Солнце уже высоко, печет, греет голову. Я разомлела, ужасно хочется спать. Но вот снова с лязгом и скрежетом идут танки, сотрясая землю. Из первого танка наугад ударил пулемет. Пули летят выше. Послышался необычный нарастающий шум. Проходит немецкий обоз под усиленной охраной пехоты. Мы приготовились к бою. Рука сжимает гранату. Обозы прошли. Команда «к бою» не прозвучала.
Затишье продолжалось недолго. Послышалось цоканье копыт и тарахтенье колес. Сначала показалась пара лошадей, потом и повозка с высокими бортами на двух огромных колесах. «Карета» приближалась к месту нашей засады. В ней сидели рядком два здоровенных немца. Оглядываясь по сторонам, они громко и быстро разговаривали, как видно подбадривали друг друга. Вот уже четко слышна их речь...
Из-за кустов поднялись разведчики группы захвата. Старшина Кукуев в одно мгновенье оказался в повозке. Вместе с одним из немцев он вывалился оттуда на большак. Здоровенный немец вырвался из рук Кукуева, но старшина догнал его, прыгнул на плечи и покатился с ним в кювет. Докукин уже бежал на помощь.
Второй немец пустился наутек. Испуганные лошади понесли, грохоча пустой повозкой. Наша группа ринулась немцу наперерез, но взрывы снарядов патрулирующих танков отрезали путь. На мгновенье все заволокло дымом. Когда дым рассеялся, мы увидели на большаке неподвижного немца, перевернутую повозку и бьющихся под ней лошадей. Навстречу ползли немецкие танки. Минометы и артиллерия били по территории Свитского Мха.
Докукин спешно выводил нас из огневого мешка. И никто из нас не знал, что он ранен в ногу.