29 июля 1917-го
в дневниках
Василий Кравков, 58 лет, военврач действующей армии, Житомир:
29 июля.
Отличная погода. Большой, чистый, красивый город. Ходит электрич[еский] трамвай. В мирное время, передают, этот город был любимым местом жительства отставных генералов и вообще офицеров. Удивительно мало мух!
Отправился в «Упсанюз» на Гоголевской, в духовном училище. Поговорил обстоятельно с Цветаевым, революционной бурей вознесенным из обыкновенных земских врачей на пост «начсан-юза». Кругом него — «однополосники» совета санитаров, члены бюро, отлично обделывающие каждый свои личные делишки. Я не угодил исполнительному комитету, нашедшему, что я не с должной энергией «углубляю» демократические начала!!
Сегодня свидетельствуюсь на предмет эвакуации. Так хочется снять штаны и показать свою голую задницу всем этим «коллективам»! Каждый из этих «коллективов» — с душой освободившегося раба, находящего для себя теперь особую сладость лягнуть ногой да в «генерала». Украинцы торжествуют, что не будет у них «панив» из кацапов, а сами они, украинцы, будут панами над кацапами, так теперь и все «однополосники» — кто покрикливее, посмелее, уже над нами, стариками, начали «пановать» с жестокостью и хамством, превосходящими проявления этих качеств [у] самых больших держиморд прежнего режима! Я считаю даже ниже своего достоинства вступать в какую-либо полемику с представителями этих смехотворных «коллективов». Такими отвратительными они являются карикатурами! Чувствуется, что мы, взрослые люди, попали в плен к озорникам-гимназистам!..
Вечером — давно не слышанный малиновый звон в церквах — так, как в Рязани.
Примечание: Цветаев Александр Алексеевич (1886—1938) — земский врач, член партии эсеров с 1905. В 1917 г. занимал должность начальника санитарного управления Юго-Западного фронта.
Юрий Готье, историк, академик, 44 года, директор Румянцевского музея, Москва:
29 июля.
Вчера мне пришли в голову мои переживания после Цусимы в 1905 г. Сначала острая душевная боль, потом чувство тупого равнодушия и, наконец, некоторая легкость и надежда, что война стала психологически невозможной и что все равно ей скоро придет конец. Вчера у меня были совершенно такие же мысли, хоть я и сознавал огромную разницу в положении: тогда погиб флот, посланный на заведомую гибель петербургским правительством и двором.
Теперь свободный, но в корень развращенный рабством и революционной пропагандой народ сам себе нанес поражение, которое может иметь совершенно такое же значение. Чтение газет сегодня (от 25, 26 и 27) не усилило во мне, но и не изгладило вполне этого чувства. Отовсюду несутся голоса о продолжении борьбы; но ведь и тогда говорили так же. Выдержим ли мы? Правдивая речь Ллойд-Джорджа, с хорошей отповедью в сторону России: «поражение России может вызвать только глубокое сожаление», но «народ, который сходит со своего прямого пути, не есть великий народ». Мы вздумали удивить и научить Европу; но яйца курицу не учат, а тем более, когда они в смятку, как мы. Характерно страшное падение рубля, но удивляться этому не приходится. Сами по себе военные известия за эти три дня скорее даже лучше, чем раньше, но надолго ли? Что касается нового правительства^, то оно не дает гарантий прочности и долговечности. Выпутается ли Керенский? Хотелось бы надеяться, но в душе такая надежда слаба. Сила и энергия только могут спасти погибающую Россию. Если бы образовался искренний союз между Керенским и верховным главнокомандующим и если бы удалось восстановить армию и хоть бы остановить внутренний развал! Но ведь все это мечты — и только! Характерно изречение какого-то большевика в Московской думе — что о родине нечего заботиться, так как «ее всю не разгромят»; просто и примитивно; дума, для эсерской и демократической, составила все же не плохую резолюцию о смертной казни.
Александр Бенуа, художник, 47 лет, публицист, на даче в Нижегородской губернии:
29 июля.
Суббота. В Англии продолжаются митинги против Стокгольмской конференции. Но и в «Новой жизни» высказывается сомнение: состоится ли она? Несколько откровеннее передовица Базарова, как будто делающая попытку сдвинуть вопрос о мире с пучины партийности и осветить его лучом насущных государственных интересов. Попытка заговорить о благе России, Отечества. Но хватит ли сил у него и ему подобных вести дальше такую линию, в которой фанатики могут увидеть партийное предательство? Да и позволят ли партийные противники? Ведь они в этом увидят стратегический ход и немедленно примут соответствующие меры вплоть до столь ныне модных обвинений в пропаганде, подрывающей дух, в позорной «сдаче позиции». Вообще, что за дьявольская выдумка — вся эта партийная абракадабра! Ведь не будь партий, самый вопрос о мире — всюду, а не только у нас — разрешился бы еще два года назад, после первых же стихийных обывательских ощущений (столь решающих в былые времена). Простая житейская мудрость, простая буржуазная торговая деловитость взяли бы верх. Заключил бы мир и «самодержец», не заключавший его из страха, что у него монархическая партия отнимет державу, не заключили его кадеты из-за легкомыслия своего вождя, пожелавшего на разрухе играть ту роль, которую играл Бисмарк в момент высокого расцвета Пруссии к 1870 году. Не заключают его теперь социалисты-революционеры и им подобные реальные политики этого клана, ибо за него высказались в качестве опять-таки партийной задачи эсдеки. И так эта сказка про белого бычка будет продолжаться, а власть будет переходить к тем, кто будет говорить громкие слова и хвастаться своим мужеством — пока не надоест. Вернее, пока Родина, разоренная вконец и деморализованная, фактически не станет достоянием и колонией чужеземцев.
А может быть, до этого еще вернется миропомазанник со всем испытанным аппаратом власти, со всей традицией освященным порабощением воли общества, со всем своим декорумом. И миропомазанник, умудренный месяцами (увы, не годами) ожидания в Царскосельском заключении, уже без страха перед Думой (которую ведь сами крамольники пресекли) и без страха перед Советами (которых беспрепятственно можно будет разогнать и рассадить по кутузкам) возьмет на себя труд заключить семейный союз с любезным кузеном и согласно всем исконным тяготениям к исконно дружественной его монархии. И будут русские граждане не без умиления слушать поочередно «Боже царя» и «Золотой Рейн», а Керенский будет канцлером, П.М.Макаров — гофмаршалом, Саша Зарудный — представителем тайного государственного судилища, Костя Набоков — министром иностранных дел, Терещенко — обер-камергером и Андреевским кавалером (с капиталами, положенными в Берлинский банк, и со свеклой, сданной в аренду немецкой компании). И другим всем людишкам найдут местечки теплые. К сожалению только, не вечные, ибо в конце концов Николай Александрович забудет свой опыт, и в этом забвении он даже может добрести до чудес Павла I. Наверняка до них добредет Алексей Николаевич, который ныне получает совершенно специальное воспитание и который со всей «свежестью юного сердца» сумеет отомстить всем нынешним своим обидчикам. Священный Синод будет проводить мысль о необходимости канонизировать святого Григория — царскосельского мученика, а мощи этого святителя понесут на своих плечах сам Ф.Ф. Юсупов, переменяясь с Дмитрием Павловичем. Не уверен я, наконец, и в том, что М.Горький не станет товарищем министра народного просвещения (при министре Философове), Тихонов — начальником по делам печати (после кратковременного занятия этого поста Гессеном), Гржебин — мануфактур-советником и министром торговли. Без дела остается только Дягилев (о себе не говорю: мне и не к лицу дела), и то больше потому, что вообще въезд и выезд из России будет воспрещен.
Днем с Эрнстом и Акицей совершили лесную экспедицию в деревню Боровичи, лежащую в четырех верстах от нас. Ходили из-за насущных потребностей и с большим удовольствием. Акица нашла почти все, что искала: дрожжи (уже полгода нельзя нигде достать), соль, яйца 60 штук. Сахар же, масло, мед и патоку «счетовод» — величайший жулик, заведующий потребительской лавкой (о, как я ненавижу это порождение нашего бездарного времени) — обещал достать, так как, по собственному выражению, он считает, что «интеллигентные люди должны по теперешним временам помогать друг другу». Та же интеллигентность не мешает ему запрашивать 4 рубля за фунт масла и столько же за фунт сахара.
Кроме материальной пользы, мы извлекли из прогулки и большую духовную: дорога сосновым лесом мимо синего под синим небом озера и дальше по плоским розовым верескам и мелкой сосной, поросшей на холмах, полная печальных чар. Особенную прелесть пейзажу придавало небо — грозовое, с крупными белыми и сизыми облаками. Очень привлекательны некоторые куски и в самой деревне, с открывающимися из-за домиков синими далями, среди которых то там, то здесь остро блестят озера. Своеобразна здесь (во всем околотке) архитектура домов — с вышкой над четырехскатной крышей и с угловыми вязками, прикрытыми досками на манер пилястров. Эта стройка дает впечатление чего-то скандинавского, но отличается и от финских изб. Крыты крыши очень мелкой и хорошо пригнанной дранкой. Окна часто с закругленным верхом: мода, впрочем, не очень давняя. Крыльца под плоской крышей на кое-как прилаженных столбах с жердью вместо перил, стоят на срубе. Самый тип имеет много вариантов и комбинаций. Характерно и то, что все деревенские улицы обсажены березками и поросли травой. Гамма красок получается большой тонкости: синевато-серые избы, синевато-зеленые березы с белыми стволами, очень яркая зеленая трава и розоватая, неправильно вытоптанная дорога по ней. Избы в большинстве случаев друг к другу не прилегают. Из хозяйственных построек запомнил два рода сараев...
Тип крестьян скорее уродливый. Бабы большеголовые, приземистые. Впрочем, попадаются и стройные. Прелестная маленькая Диана, в высоко подоткнутой юбчонке, шла некоторое время вровень с нами.
Перед входом в деревню я порисовал. Мужиков совсем не было, бабы проходили, здоровались; издали меня завидели мальчишки, и слышно было в ясном тихом вечернем воздухе, как они друг перед другом грозились согнать «мазилку» с «чучелом». Один из мальчуганов, совсем маленький, непристойно при этом ругался матерными словами. Но, подойдя ближе, они затихли, а старший, лет двенадцати, стал даже излишне муштровать отсталых, чтобы «не мешали». Так было в Бретани, так в Италии (где все же дети более шаловливы). К околице собралась вся остальная детвора — очень бледная, очень драная, с жадными лицами, молча ожидающая от нас подачку (хотя мы шли, а не ехали). Получив ее, они разбежались, не сказав ни одного слова благодарности. Не весело вообще в деревне. А главное — до жути пусто, точно мор прошелся. И горожанин чувствует себя как во враждебном стане. — Дождя сегодня не было, и грозовые тучи проплывали молча.
Кончил «Вешние воды». Хотел было растянуть наслаждение надолго, но, увлеченный стремительностью фабулы, не выдержал. Кажется, эта повесть считается слабым произведением Тургенева. Сейчас, по новой и зрелой проверке, я не могу не подтвердить свое прежнее мнение (сам роман я забыл, а впечатление помню), что это один из его шедевров. Если тут действуют автобиографические воспоминания, то все же и тогда изумительна та память, которая позволила мастеру (без всяких отступлений и без малейшей фальши) провести эту столь невыгодную для своего главного героя историю через все переживания, пропитанные стихией молодости. Я очень помню и очень люблю свою молодость, очень чту даже все слабости ее, но я бы ныне отказался передать во всех подробностях самую канву моих юношеских романов. Здесь же старику удается, без юношеской наивности и не теряя своей стариковской умудренности, опытом и печалью (как остроумно выбраны самый прием изложения — строго интимный, «суверенный» и все же объективный, не от первого лица) передать каждое из дивно-нелепых юношеских побуждений, а главное, все юношеские возможности, все то, что и составляет основную прелесть юности — легкость, доступность всего. Гениальны в своей правдивости — бессмысленные как перипетии «романтического романа» — встречи и внезапные сближения Санина с итальянкой Джеммой. Даже то, что он выбрал в героини — кондитершу во Франкфурте, — отличает смелость огромного мастера. А затем, как умна и типична для западника противоположность этого сближения русского человека с представительницей «гнилого Запада» — с ею же сближением с представительницей «чистой и святой Руси» в лице г-жи Полозовой, которой, к сожалению, недостает лишь одного (и то только по цензурным условиям), чтобы она не ругалась с Фимкой. И какое чудо само падение Санина! Его быстрая нелепая сдача. Все это российская рыхлятина (мне вспоминаются и Пафка, и Всеволод Протопопов)! И какая прелесть все окружающие Джемму — ее мать, ее красивый брат (красоту его гибели в отряде Гарибальди — я признаю и поклоняюсь ей, несмотря на то что самого Гарибальди и все гарибальдийство я склонен считать за первое издание «Керенского»), Восхитителен старый баритон Панталоне Чинетолла, служащий поваром в кондитерской и приглашенный Саниным в секунданты в его дурацкой дуэли... Весь сценарий прелестен и поэтичен донельзя. Прелестен по своей искренней сентиментальности финал. Поездка 52-летнего Санина во Франкфурт, его письма к Джемме. Ее ответ и его сборы в Америку, на чем и обрывается повесть. Снова до боли захотелось туда, за границу, хотя бы во Франкфурт, в Висбаден, где прожито нами немало хороших минут и где можно будет отдохнуть в объятиях «гнилого Запада» от всего здешнего «здоровья». А еще бы лучше на родину Джеммы! Боже, неужели я так и не увижу больше Италии? Зачем тогда жить?
Василий Кравков, 58 лет, военврач действующей армии, Житомир:
29 июля.
Отличная погода. Большой, чистый, красивый город. Ходит электрич[еский] трамвай. В мирное время, передают, этот город был любимым местом жительства отставных генералов и вообще офицеров. Удивительно мало мух!
Отправился в «Упсанюз» на Гоголевской, в духовном училище. Поговорил обстоятельно с Цветаевым, революционной бурей вознесенным из обыкновенных земских врачей на пост «начсан-юза». Кругом него — «однополосники» совета санитаров, члены бюро, отлично обделывающие каждый свои личные делишки. Я не угодил исполнительному комитету, нашедшему, что я не с должной энергией «углубляю» демократические начала!!
Сегодня свидетельствуюсь на предмет эвакуации. Так хочется снять штаны и показать свою голую задницу всем этим «коллективам»! Каждый из этих «коллективов» — с душой освободившегося раба, находящего для себя теперь особую сладость лягнуть ногой да в «генерала». Украинцы торжествуют, что не будет у них «панив» из кацапов, а сами они, украинцы, будут панами над кацапами, так теперь и все «однополосники» — кто покрикливее, посмелее, уже над нами, стариками, начали «пановать» с жестокостью и хамством, превосходящими проявления этих качеств [у] самых больших держиморд прежнего режима! Я считаю даже ниже своего достоинства вступать в какую-либо полемику с представителями этих смехотворных «коллективов». Такими отвратительными они являются карикатурами! Чувствуется, что мы, взрослые люди, попали в плен к озорникам-гимназистам!..
Вечером — давно не слышанный малиновый звон в церквах — так, как в Рязани.
Примечание: Цветаев Александр Алексеевич (1886—1938) — земский врач, член партии эсеров с 1905. В 1917 г. занимал должность начальника санитарного управления Юго-Западного фронта.
Юрий Готье, историк, академик, 44 года, директор Румянцевского музея, Москва:
29 июля.
Вчера мне пришли в голову мои переживания после Цусимы в 1905 г. Сначала острая душевная боль, потом чувство тупого равнодушия и, наконец, некоторая легкость и надежда, что война стала психологически невозможной и что все равно ей скоро придет конец. Вчера у меня были совершенно такие же мысли, хоть я и сознавал огромную разницу в положении: тогда погиб флот, посланный на заведомую гибель петербургским правительством и двором.
Теперь свободный, но в корень развращенный рабством и революционной пропагандой народ сам себе нанес поражение, которое может иметь совершенно такое же значение. Чтение газет сегодня (от 25, 26 и 27) не усилило во мне, но и не изгладило вполне этого чувства. Отовсюду несутся голоса о продолжении борьбы; но ведь и тогда говорили так же. Выдержим ли мы? Правдивая речь Ллойд-Джорджа, с хорошей отповедью в сторону России: «поражение России может вызвать только глубокое сожаление», но «народ, который сходит со своего прямого пути, не есть великий народ». Мы вздумали удивить и научить Европу; но яйца курицу не учат, а тем более, когда они в смятку, как мы. Характерно страшное падение рубля, но удивляться этому не приходится. Сами по себе военные известия за эти три дня скорее даже лучше, чем раньше, но надолго ли? Что касается нового правительства^, то оно не дает гарантий прочности и долговечности. Выпутается ли Керенский? Хотелось бы надеяться, но в душе такая надежда слаба. Сила и энергия только могут спасти погибающую Россию. Если бы образовался искренний союз между Керенским и верховным главнокомандующим и если бы удалось восстановить армию и хоть бы остановить внутренний развал! Но ведь все это мечты — и только! Характерно изречение какого-то большевика в Московской думе — что о родине нечего заботиться, так как «ее всю не разгромят»; просто и примитивно; дума, для эсерской и демократической, составила все же не плохую резолюцию о смертной казни.
Александр Бенуа, художник, 47 лет, публицист, на даче в Нижегородской губернии:
29 июля.
Суббота. В Англии продолжаются митинги против Стокгольмской конференции. Но и в «Новой жизни» высказывается сомнение: состоится ли она? Несколько откровеннее передовица Базарова, как будто делающая попытку сдвинуть вопрос о мире с пучины партийности и осветить его лучом насущных государственных интересов. Попытка заговорить о благе России, Отечества. Но хватит ли сил у него и ему подобных вести дальше такую линию, в которой фанатики могут увидеть партийное предательство? Да и позволят ли партийные противники? Ведь они в этом увидят стратегический ход и немедленно примут соответствующие меры вплоть до столь ныне модных обвинений в пропаганде, подрывающей дух, в позорной «сдаче позиции». Вообще, что за дьявольская выдумка — вся эта партийная абракадабра! Ведь не будь партий, самый вопрос о мире — всюду, а не только у нас — разрешился бы еще два года назад, после первых же стихийных обывательских ощущений (столь решающих в былые времена). Простая житейская мудрость, простая буржуазная торговая деловитость взяли бы верх. Заключил бы мир и «самодержец», не заключавший его из страха, что у него монархическая партия отнимет державу, не заключили его кадеты из-за легкомыслия своего вождя, пожелавшего на разрухе играть ту роль, которую играл Бисмарк в момент высокого расцвета Пруссии к 1870 году. Не заключают его теперь социалисты-революционеры и им подобные реальные политики этого клана, ибо за него высказались в качестве опять-таки партийной задачи эсдеки. И так эта сказка про белого бычка будет продолжаться, а власть будет переходить к тем, кто будет говорить громкие слова и хвастаться своим мужеством — пока не надоест. Вернее, пока Родина, разоренная вконец и деморализованная, фактически не станет достоянием и колонией чужеземцев.
А может быть, до этого еще вернется миропомазанник со всем испытанным аппаратом власти, со всей традицией освященным порабощением воли общества, со всем своим декорумом. И миропомазанник, умудренный месяцами (увы, не годами) ожидания в Царскосельском заключении, уже без страха перед Думой (которую ведь сами крамольники пресекли) и без страха перед Советами (которых беспрепятственно можно будет разогнать и рассадить по кутузкам) возьмет на себя труд заключить семейный союз с любезным кузеном и согласно всем исконным тяготениям к исконно дружественной его монархии. И будут русские граждане не без умиления слушать поочередно «Боже царя» и «Золотой Рейн», а Керенский будет канцлером, П.М.Макаров — гофмаршалом, Саша Зарудный — представителем тайного государственного судилища, Костя Набоков — министром иностранных дел, Терещенко — обер-камергером и Андреевским кавалером (с капиталами, положенными в Берлинский банк, и со свеклой, сданной в аренду немецкой компании). И другим всем людишкам найдут местечки теплые. К сожалению только, не вечные, ибо в конце концов Николай Александрович забудет свой опыт, и в этом забвении он даже может добрести до чудес Павла I. Наверняка до них добредет Алексей Николаевич, который ныне получает совершенно специальное воспитание и который со всей «свежестью юного сердца» сумеет отомстить всем нынешним своим обидчикам. Священный Синод будет проводить мысль о необходимости канонизировать святого Григория — царскосельского мученика, а мощи этого святителя понесут на своих плечах сам Ф.Ф. Юсупов, переменяясь с Дмитрием Павловичем. Не уверен я, наконец, и в том, что М.Горький не станет товарищем министра народного просвещения (при министре Философове), Тихонов — начальником по делам печати (после кратковременного занятия этого поста Гессеном), Гржебин — мануфактур-советником и министром торговли. Без дела остается только Дягилев (о себе не говорю: мне и не к лицу дела), и то больше потому, что вообще въезд и выезд из России будет воспрещен.
Днем с Эрнстом и Акицей совершили лесную экспедицию в деревню Боровичи, лежащую в четырех верстах от нас. Ходили из-за насущных потребностей и с большим удовольствием. Акица нашла почти все, что искала: дрожжи (уже полгода нельзя нигде достать), соль, яйца 60 штук. Сахар же, масло, мед и патоку «счетовод» — величайший жулик, заведующий потребительской лавкой (о, как я ненавижу это порождение нашего бездарного времени) — обещал достать, так как, по собственному выражению, он считает, что «интеллигентные люди должны по теперешним временам помогать друг другу». Та же интеллигентность не мешает ему запрашивать 4 рубля за фунт масла и столько же за фунт сахара.
Кроме материальной пользы, мы извлекли из прогулки и большую духовную: дорога сосновым лесом мимо синего под синим небом озера и дальше по плоским розовым верескам и мелкой сосной, поросшей на холмах, полная печальных чар. Особенную прелесть пейзажу придавало небо — грозовое, с крупными белыми и сизыми облаками. Очень привлекательны некоторые куски и в самой деревне, с открывающимися из-за домиков синими далями, среди которых то там, то здесь остро блестят озера. Своеобразна здесь (во всем околотке) архитектура домов — с вышкой над четырехскатной крышей и с угловыми вязками, прикрытыми досками на манер пилястров. Эта стройка дает впечатление чего-то скандинавского, но отличается и от финских изб. Крыты крыши очень мелкой и хорошо пригнанной дранкой. Окна часто с закругленным верхом: мода, впрочем, не очень давняя. Крыльца под плоской крышей на кое-как прилаженных столбах с жердью вместо перил, стоят на срубе. Самый тип имеет много вариантов и комбинаций. Характерно и то, что все деревенские улицы обсажены березками и поросли травой. Гамма красок получается большой тонкости: синевато-серые избы, синевато-зеленые березы с белыми стволами, очень яркая зеленая трава и розоватая, неправильно вытоптанная дорога по ней. Избы в большинстве случаев друг к другу не прилегают. Из хозяйственных построек запомнил два рода сараев...
Тип крестьян скорее уродливый. Бабы большеголовые, приземистые. Впрочем, попадаются и стройные. Прелестная маленькая Диана, в высоко подоткнутой юбчонке, шла некоторое время вровень с нами.
Перед входом в деревню я порисовал. Мужиков совсем не было, бабы проходили, здоровались; издали меня завидели мальчишки, и слышно было в ясном тихом вечернем воздухе, как они друг перед другом грозились согнать «мазилку» с «чучелом». Один из мальчуганов, совсем маленький, непристойно при этом ругался матерными словами. Но, подойдя ближе, они затихли, а старший, лет двенадцати, стал даже излишне муштровать отсталых, чтобы «не мешали». Так было в Бретани, так в Италии (где все же дети более шаловливы). К околице собралась вся остальная детвора — очень бледная, очень драная, с жадными лицами, молча ожидающая от нас подачку (хотя мы шли, а не ехали). Получив ее, они разбежались, не сказав ни одного слова благодарности. Не весело вообще в деревне. А главное — до жути пусто, точно мор прошелся. И горожанин чувствует себя как во враждебном стане. — Дождя сегодня не было, и грозовые тучи проплывали молча.
Кончил «Вешние воды». Хотел было растянуть наслаждение надолго, но, увлеченный стремительностью фабулы, не выдержал. Кажется, эта повесть считается слабым произведением Тургенева. Сейчас, по новой и зрелой проверке, я не могу не подтвердить свое прежнее мнение (сам роман я забыл, а впечатление помню), что это один из его шедевров. Если тут действуют автобиографические воспоминания, то все же и тогда изумительна та память, которая позволила мастеру (без всяких отступлений и без малейшей фальши) провести эту столь невыгодную для своего главного героя историю через все переживания, пропитанные стихией молодости. Я очень помню и очень люблю свою молодость, очень чту даже все слабости ее, но я бы ныне отказался передать во всех подробностях самую канву моих юношеских романов. Здесь же старику удается, без юношеской наивности и не теряя своей стариковской умудренности, опытом и печалью (как остроумно выбраны самый прием изложения — строго интимный, «суверенный» и все же объективный, не от первого лица) передать каждое из дивно-нелепых юношеских побуждений, а главное, все юношеские возможности, все то, что и составляет основную прелесть юности — легкость, доступность всего. Гениальны в своей правдивости — бессмысленные как перипетии «романтического романа» — встречи и внезапные сближения Санина с итальянкой Джеммой. Даже то, что он выбрал в героини — кондитершу во Франкфурте, — отличает смелость огромного мастера. А затем, как умна и типична для западника противоположность этого сближения русского человека с представительницей «гнилого Запада» — с ею же сближением с представительницей «чистой и святой Руси» в лице г-жи Полозовой, которой, к сожалению, недостает лишь одного (и то только по цензурным условиям), чтобы она не ругалась с Фимкой. И какое чудо само падение Санина! Его быстрая нелепая сдача. Все это российская рыхлятина (мне вспоминаются и Пафка, и Всеволод Протопопов)! И какая прелесть все окружающие Джемму — ее мать, ее красивый брат (красоту его гибели в отряде Гарибальди — я признаю и поклоняюсь ей, несмотря на то что самого Гарибальди и все гарибальдийство я склонен считать за первое издание «Керенского»), Восхитителен старый баритон Панталоне Чинетолла, служащий поваром в кондитерской и приглашенный Саниным в секунданты в его дурацкой дуэли... Весь сценарий прелестен и поэтичен донельзя. Прелестен по своей искренней сентиментальности финал. Поездка 52-летнего Санина во Франкфурт, его письма к Джемме. Ее ответ и его сборы в Америку, на чем и обрывается повесть. Снова до боли захотелось туда, за границу, хотя бы во Франкфурт, в Висбаден, где прожито нами немало хороших минут и где можно будет отдохнуть в объятиях «гнилого Запада» от всего здешнего «здоровья». А еще бы лучше на родину Джеммы! Боже, неужели я так и не увижу больше Италии? Зачем тогда жить?