30 июля 1942-го года
в дневниках
Лев Эйдельман, 26 лет, связист, о начале наступления подо Ржевом (Первая Ржевско-Сычёвская операция):
30 июля. В 6.30 воздух сотрясся от ужасного шума, взрыва, рева и грохота. Началось. Катюши и вся артиллерия творили невообразимое. Дым и грохот длились больше часа. Наша авиация не смогла участвовать, т.к. погода была дикая. Пехота пошла, но, к несчастью, танки завязли. В телефонной гам, шум. Остренко сам у телефона обеспечивает разговор командующему — жуткий мат висит в воздухе, все злые, нервные. Телефонистки за коммутатором не обращают внимания, считая это в порядке вещей.
Пехота движется, телефон стал самым популярным. Деревни берут одну за другой, и все ближе и ближе приближаются к Ржеву. Но погода наделала беды, без танков атака захлебнулась, и, если в первую минуту немцы удирали в нижнем беге, то к концу дня они стали яростно сопротивляться. А дождь льет, как из ведра. Все же части двигаются, и я не нахожу себе места, боюсь, что связь не справится. День ушел в суматохе и беготне.
Без даты
В 17.00 началось наступление. Массированный налет артиллерии и авиации на Полунино и Галахово. Все заволокло дымом, гарью, взрывы сотрясали воздух, и все выло и грохотало. И вскоре наши танки ворвались на окраину Полунино. Вечером приехал комиссар Храбров, Соболев с медалью на груди. Храбров сказал пару слов, я стоял как дурак, и мне Соболев сверлил дырку в гимнастерке. Затем привесили медаль «За отвагу», и меня качали, все кинулись поздравлять. Эта медаль на грязной, замусоленной гимнастерке не гармонировала. Закусили тут же за «круглым столом» из большого жестяного таза, а затем Храбров уехал.
Тимофей Лядский, 29 лет, летчик ИЛ-2 (позже станет Героем Советского Союза), о первом боевом вылете подо Ржевом
30 июля. Сегодня, взлетев с аэродрома Машутино, получил первое боевое крещение. Ничего особенного не произошло. Повел на цель под Ржев группу из 6 самолетов командир нашей эскадрильи капитан Штыков. Атаковали что-то возле деревень и вдоль железной дороги. В первом вылете вообще мало что соображаешь. При подходе к цели на высоте 700-800 метров нас обстреляли из пулеметов и пушек. Атаковали противника из-за разорванной облачности (3-4 балла). Был слабый дождь. Цель была видна (вернее, земля) плохо. В первом заходе поторопился сбросить реактивные снаряды. Хорошо и не помню, куда. А вот бомбы на железную дорогу. Разрывов не видел. Обстреливал Ржев из пушек и пулеметов. Зенитный огонь был интенсивный. В особенности в районе аэродрома на восточной окраине города. Метрах в пяти перед моим самолетом пролетело несколько трассирующих пуль. Одним словом, первый вылет получился не очень удачным из-за плохой погоды.
Никто меня от цели не уводил, ушел сам: развернулся в сторону Торжка. Минут через пять оказался сверху сплошной облачности. Земли не видно. По курсу пробил облачность. Высота метров 200. Где-то рядом была "железка". Взял курс 270°. Через несколько минут вышел на железную дорогу, которая вела в Торжок. На стыке "железок" Ржев — Торжок и Великие Луки — Торжок стояла водонапорная башня. Взял курс на аэродром, совершил посадку.
Из нашей группы не вернулись сержант Полетаев и младший лейтенант, командир звена Сутырин. Оказалось, Полетаев сел на другом аэродроме и на следующий день прилетел, а Сутырин заблудился, пытался посадить самолет в поле и разбился. Плохо летал.
Погода испортилась. Отдыхали несколько дней.
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, политработник, Ленинград:
30 июля. О наших писателях. Некоторые из них работают отлично, но некоторые проповедуют воинские и прочие доблести, а сами трусят или стоят на грани трусости. Они учат «презирать смерть», но усиленно заботятся о своем здоровье и целости своей жизни. Несогласованность поведения этих лиц и их писаний меня мучит, они обесценивают нашу литературу и искусство. Есть какой-то обман народа во всем этом со стороны ряда писателей, кинематографистов и артистов. Пусть какие-нибудь философы оправдают мне это «право» писателей сидеть вдали, в укрытиях, где тепло и сытно, и советовать другим идти и умирать.
Был представитель от эскадрильи разведчиков. Просят побывать у них. Рассказал, что недавно наш самолет-разведчик летал над Таллином. Там шла разгрузка шести транспортов. Были немедленно посланы наши бомбардировщики — три немецких транспорта утопили и разбомбили груз на пристани...
Давид Самойлов, 22 года, курсант пехотного училища, Самарканд:
30 июля. На ходу, в строю, обдумываю «Эстетические принципы». Удастся ли когда-нибудь написать их хоть вчерне?
Ослаб от малярии, от жары. Видел кочевье в степи. Пяток плетеных юрт. Отдыхающие верблюды с мордой рептилий, бараны.
Капитан Леванда (Левада).
Маршал Буденный, при всех орденах, закопченный порохом, без шапки, с усами, еще более черными от копоти, проехал в открытом танке по передовой, что-то крича бойцам. Рядом находился молодой человек, говорили — его сын. Бойцы встретили его криками «ура!».
Всеволод Иванов, писатель, драматург, 48 лет, Ташкент:
30 июля. Четверг.
Сборы в Чимган. Как всегда, неполная уверенность, что доедем и пропитаемся. Исправил «Проспект Ильича» по замечаниям Лежнева.
И не поспели: бензина мало, и машину решили гонять реже, нагружать гуще — «пускай ломается, но зато бензин сбережем». Это значит, что если впервые я ехал в Чимган 9 часов, то теперь проеду все сутки.
Обед. Луков рассказывает. Костюмер сделал костюмы Эйзенштейну для «Ивана Грозного». Он посмотрел и сказал:
— Это хорошо. Но эпоха не та.
— А пища та? — ответил костюмер.
Говорят, немцы взяли какой-то Клецк — городок в 60 км от Сталинграда. Не знаю, правда ли. По радио я слышал что-то оканчивающееся на «ск», но что не разобрал. Если это действительно так, то на юге нас разгромили, как говорится, «в доску».
Вечером послушал радио — и точно: Клецк. Стал искать по карте. Долго. Догадался посмотреть на «Б», — нашел. Оказывается, не 60 км, а добрых 100. Это не лучше. Видимо, немцы идут до Дона, направляясь прямо к Сталинграду.
Ну что же! Надежды на союзников мало. На себя? Если мы не в состоянии были бить немцев, когда имели хоть какую-то сеть железных дорог, то теперь вся надежда на бога.
Позвонила Войтинская. Просит статьи:
— Почему, — говорит, — вы были в прошлом году таким активным? А теперь?
Не мог же я сказать ей, что мне плевали в душу всякий, кто мог, — и заплевали всю мою активность, иначе говоря уважение к слову. Да и сейчас лучше? Месяц назад получили в Москве роман, пишу им, что нуждаюсь, сижу без денег, — и хоть бы слово! Я ей сказал:
— Объяснять нужно философскими категориями. На мой вопрос, как она живет, она ответила, что у нее убили мужа.
Иван Майский, дипломат, 58 лет, представитель СССР в Англии, Лондон:
30 июля.
Горячий и, может быть, чреватый большими последствиями день!
В 3 часа дня я выступал в парламенте пред собранием депутатов (речь прилагаю). Народу было до 300 человек, — как заверяют «старожилы», факт еще небывалый в истории такого рода собраний. Председательствовал сэр Перси Харрис (либерал). Среди присутствующих было немало имен: Эллиот, [И. Л.] Хор-Белиша, Мандер, Эньюрин Бивен, Эрскин Хилл (председатель пресловутого «1922 Committee») и др. Были также все три «Chief whips». Но главное — за столом президиума сидел старик Ллойд Джордж. Сначала он не хотел приходить: [А. Д.] Сильвестр, видевшийся с Ллойд Джорджем на «уикэнде», передал благословение своего шефа на мое выступление, но не обещал его присутствия. Скорее наоборот: у меня создалось впечатление, что по каким- то соображениям старик хочет уклониться от участия в собрании. В последний момент, однако, Ллойд Джордж перерешил и пришел. Это вызвало шум. Это «создало атмосферу», как выразился Сильвестер.
Приняли меня очень хорошо. Introduction <представление (англ.)> Харриса состояло в сущности в заявлении, что я не нуждаюсь в introduction. Эти слова председателя были покрыты шумными одобрениями. Во время моей речи в зале царило напряженное молчание, ловили каждое слово — это тоже необычная вещь на таких собраниях, по свидетельству все тех же «старожилов». Я чувствовал, что мои слова «доходят». Местами речь прерывалась бурными одобрениями, — например, когда я сказал, что союзникам больше всего нужна единая стратегия. То же самое было, когда я заметил, что упование на громадные цифры потенциальных ресурсов союзников является одной из самых опасных форм самоуспокоенности. Мои цифры и факты произвели очень сильное впечатление, даже напугали многих слушателей. Когда я упомянул, что вопрос о втором фронте впервые был нами поставлен в июле 1941 г., по аудитории прошел точно ток. Но зато, когда я заявил, что единственным лекарством для спасения положения может быть только создание второго фронта в 1942 г., не раздалось ни одного одобрения. Зал застыл в напряженном молчании.
После моей речи последовали вопросы. Их было много, но враждебных почти не было. Только депутат Хопкинсон вздумал, было, сесть на антисоветского конька и заговорил о том, что требование второго фронта исходит от коммунистов, — ему не дали говорить. Десятки голосов кричали:
— Неправда!
И Гопкинсон должен был сразу стушеваться.
После собрания Ллойд Джордж увел меня в свою комнату в парламенте. Пришла Мэган. Было уже 4.15 (собрание продолжалось немного больше часу). Подали чай. Мы пили и разговаривали. Старик говорил, что за всю свою долгую парламентскую жизнь он немного запомнит собраний, подобных сегодняшнему, — по количеству присутствующих, по напряженному вниманию аудитории, по впечатлению, произведенному на слушателей выступлением.
— Very powerful statement <очень сильное заявление (англ.)>, — дал свою оценку Ллойд Джордж. — Very powerful! Очень хорошо, что вы были blunt, почти brutal <резкий, почти жесткий (англ.)>. Это подействовало. У вас было трудное положение, но вы справились очень ловко с своей задачей: пошли достаточно далеко в своем изложении и все-таки не переступили дипломатических рамок.
— Но был на самой грани этих рамок, — с полусмехом вставил я.
— Пожалуй, — согласился Ллойд Джордж. — Но главное все-таки, что депутаты поняли и почувствовали серьезность положения. От вас они узнали правду. Правительство ведь их кормит сахарным сиропом.
Ллойд Джордж высказывал мнение, что такое собрание не может остаться совсем без влияния на правительство.
— Но каков может быть практический результат? — спросил я и добавил. — Конечно, ораторский успех моего выступления приятен, но ведь суть дела не в этом. Суть дела в том, чтобы толкнуть бритпра на конкретные действия помощи СССР. Получится ли это? Приблизит ли собрание создание второго фронта?
Ллойд Джордж пожал плечами. Сам он прекрасно понимает всю важность второго фронта именно в 1942 г. Это единственный шанс для союзников победить. Но Черчилль проявляет странную, непонятную пассивность. Ллойд Джорджу кажется, что премьер находится сейчас в таком душевном состоянии, когда он не способен принять никакого большого решения. Подобные моменты у Черчилля бывают. Очень жаль.
— У него, — продолжал Ллойд Джордж, — какой-то inferiority complex <комплекс неполноценности (англ.)> в отношении наступательных операций. Его «ушибли» еще в прошлую войну Дарданеллы. В эту войну тоже не повезло: Норвегия, Греция, Ливия... Черчилль боится наступательных операций. Не доверяет себе. Подумать только: идти в Грецию, где с самого начала было очевидно, что мы не имеем и dog’s chance <ни малейшего шанса (англ.)> победить, и не пойти на помощь России, где имеются все основания разгромить Гитлера!
Старик еще раз пожал плечами. Нет, насчет второго фронта в 1942 г. он настроен скептически!..
В половине первого ночи раздался звонок от премьера. Секретарь просил меня немедленно же прибыть на 10, Downing Street. В чем дело? Что случилось? В голове бегали разные мысли. Какой-то внутренний голос говорил мне, что ночное приглашение к премьеру так или иначе связано с сегодняшним собранием. Но как? Я не сомневался с самого начала, что мое выступление пред депутатами с требованием второго фронта вызовет неудовольствие и, возможно, даже раздражение в правительстве, в частности у Черчилля. Я сознательно на это шел, считая, что в такой момент, как нынешний, с настроениями премьера нечего церемониться. Неужели премьер хочет высказать мне порицание в связи с сегодняшним выступлением? И неужели это такая срочная вещь, что посла надо звать в первом часу ночи?
Признаюсь, по дороге от посольства до резиденции премьера я терялся в догадках, но ничего удовлетворяющего меня не мог надумать.
В коридоре меня встретил секретарь Черчилля, к которому спустя несколько мгновений присоединился [Б.] Бракен. Мы втроем сидели в приемной и болтали на разные текущие темы. Наконец, Бракен сказал:
— Я люблю слушать ваши пророчества насчет будущего. Вы часто оказывались правы. Чего вы ждете в течение ближайших двух месяцев?
Я не успел ответить: как раз в этот момент меня пригласили к премьеру. Черчилль сидел за столом заседаний правительства. Он был в своем неизменном Siren Suit, поверх которого был накинут пестрый халат черно-серого цвета. Рядом сидел Иден в туфлях и зеленой бархатной куртке, которую он надевает «дома» по вечерам. Оба выглядели утомленными, но возбужденными. Премьер был в одном из тех настроений, когда его остроумие начинает искриться добродушной иронией и когда он становится страшно очаровательным.
— Вот, посмотрите, годится ли это куда-нибудь? — с усмешкой бросил Черчилль, протягивая мне какую-то бумажку.
Это был текст только что составленного им послания Сталину. Я быстро пробежал [глазами] поданный мне документ.
— Конечно, он стоит и стоит многого! — откликнулся я по прочтении послания.
Еще бы: встреча Черчилля со Сталиным могла бы иметь очень большие последствия. И я всячески поддержал намерение премьера. Он улыбался, пил виски и попыхивал неизменной сигарой. Я смотрел и думал:
— Мой расчет целиком оправдался, — от раздражения, с которым Черчилль встретил послание Сталина от 23 июля, не осталось [и] следа. Премьер «отошел». Сейчас он полон мыслей о поездке в СССР и встрече со Сталиным. Тем лучше.
Я поинтересовался, поехал ли бы Черчилль в Москву, если бы Сталин не смог приехать на юг, как о том просит Черчилль. Премьер заколебался, но не захотел ангажироваться. Он несколько раз поминал Тбилиси, как возможное место встречи, но, в конце концов, дал понять, что в крайнем случае он готов согласиться и на Москву.
Доволен я был также решением отправить ближайший конвой в начале сентября. Ха-ха-ха, сэр Дадли Паунд!
Я обещал немедленно телеграфировать в Москву. Так как Черчилль собирался улетать 1 августа, то просил ответ Сталина вручить в его отсутствие Идену.
Иден провожал меня до двери. Прощаясь, он как бы невзначай сказал:
— Как было бы хорошо, если бы вы могли поехать с премьером!
Я ответил, что очень хотел бы поехать, но что решение этого вопроса зависит от совпра.
О сегодняшнем собрании ни Черчилль, ни Иден не обмолвились, ни звуком. И все-таки у меня осталось неясное ощущение, что послание Черчилля каким- то образом связано с этим собранием. Но каким?
Я думал об этом по пути, возвращаясь от Черчилля в посольство, однако ничего определенного придумать не мог. Поживем — увидим.
Лев Эйдельман, 26 лет, связист, о начале наступления подо Ржевом (Первая Ржевско-Сычёвская операция):
30 июля. В 6.30 воздух сотрясся от ужасного шума, взрыва, рева и грохота. Началось. Катюши и вся артиллерия творили невообразимое. Дым и грохот длились больше часа. Наша авиация не смогла участвовать, т.к. погода была дикая. Пехота пошла, но, к несчастью, танки завязли. В телефонной гам, шум. Остренко сам у телефона обеспечивает разговор командующему — жуткий мат висит в воздухе, все злые, нервные. Телефонистки за коммутатором не обращают внимания, считая это в порядке вещей.
Пехота движется, телефон стал самым популярным. Деревни берут одну за другой, и все ближе и ближе приближаются к Ржеву. Но погода наделала беды, без танков атака захлебнулась, и, если в первую минуту немцы удирали в нижнем беге, то к концу дня они стали яростно сопротивляться. А дождь льет, как из ведра. Все же части двигаются, и я не нахожу себе места, боюсь, что связь не справится. День ушел в суматохе и беготне.
Без даты
В 17.00 началось наступление. Массированный налет артиллерии и авиации на Полунино и Галахово. Все заволокло дымом, гарью, взрывы сотрясали воздух, и все выло и грохотало. И вскоре наши танки ворвались на окраину Полунино. Вечером приехал комиссар Храбров, Соболев с медалью на груди. Храбров сказал пару слов, я стоял как дурак, и мне Соболев сверлил дырку в гимнастерке. Затем привесили медаль «За отвагу», и меня качали, все кинулись поздравлять. Эта медаль на грязной, замусоленной гимнастерке не гармонировала. Закусили тут же за «круглым столом» из большого жестяного таза, а затем Храбров уехал.
Тимофей Лядский, 29 лет, летчик ИЛ-2 (позже станет Героем Советского Союза), о первом боевом вылете подо Ржевом
30 июля. Сегодня, взлетев с аэродрома Машутино, получил первое боевое крещение. Ничего особенного не произошло. Повел на цель под Ржев группу из 6 самолетов командир нашей эскадрильи капитан Штыков. Атаковали что-то возле деревень и вдоль железной дороги. В первом вылете вообще мало что соображаешь. При подходе к цели на высоте 700-800 метров нас обстреляли из пулеметов и пушек. Атаковали противника из-за разорванной облачности (3-4 балла). Был слабый дождь. Цель была видна (вернее, земля) плохо. В первом заходе поторопился сбросить реактивные снаряды. Хорошо и не помню, куда. А вот бомбы на железную дорогу. Разрывов не видел. Обстреливал Ржев из пушек и пулеметов. Зенитный огонь был интенсивный. В особенности в районе аэродрома на восточной окраине города. Метрах в пяти перед моим самолетом пролетело несколько трассирующих пуль. Одним словом, первый вылет получился не очень удачным из-за плохой погоды.
Никто меня от цели не уводил, ушел сам: развернулся в сторону Торжка. Минут через пять оказался сверху сплошной облачности. Земли не видно. По курсу пробил облачность. Высота метров 200. Где-то рядом была "железка". Взял курс 270°. Через несколько минут вышел на железную дорогу, которая вела в Торжок. На стыке "железок" Ржев — Торжок и Великие Луки — Торжок стояла водонапорная башня. Взял курс на аэродром, совершил посадку.
Из нашей группы не вернулись сержант Полетаев и младший лейтенант, командир звена Сутырин. Оказалось, Полетаев сел на другом аэродроме и на следующий день прилетел, а Сутырин заблудился, пытался посадить самолет в поле и разбился. Плохо летал.
Погода испортилась. Отдыхали несколько дней.
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, политработник, Ленинград:
30 июля. О наших писателях. Некоторые из них работают отлично, но некоторые проповедуют воинские и прочие доблести, а сами трусят или стоят на грани трусости. Они учат «презирать смерть», но усиленно заботятся о своем здоровье и целости своей жизни. Несогласованность поведения этих лиц и их писаний меня мучит, они обесценивают нашу литературу и искусство. Есть какой-то обман народа во всем этом со стороны ряда писателей, кинематографистов и артистов. Пусть какие-нибудь философы оправдают мне это «право» писателей сидеть вдали, в укрытиях, где тепло и сытно, и советовать другим идти и умирать.
Был представитель от эскадрильи разведчиков. Просят побывать у них. Рассказал, что недавно наш самолет-разведчик летал над Таллином. Там шла разгрузка шести транспортов. Были немедленно посланы наши бомбардировщики — три немецких транспорта утопили и разбомбили груз на пристани...
Давид Самойлов, 22 года, курсант пехотного училища, Самарканд:
30 июля. На ходу, в строю, обдумываю «Эстетические принципы». Удастся ли когда-нибудь написать их хоть вчерне?
Ослаб от малярии, от жары. Видел кочевье в степи. Пяток плетеных юрт. Отдыхающие верблюды с мордой рептилий, бараны.
Капитан Леванда (Левада).
Маршал Буденный, при всех орденах, закопченный порохом, без шапки, с усами, еще более черными от копоти, проехал в открытом танке по передовой, что-то крича бойцам. Рядом находился молодой человек, говорили — его сын. Бойцы встретили его криками «ура!».
Всеволод Иванов, писатель, драматург, 48 лет, Ташкент:
30 июля. Четверг.
Сборы в Чимган. Как всегда, неполная уверенность, что доедем и пропитаемся. Исправил «Проспект Ильича» по замечаниям Лежнева.
И не поспели: бензина мало, и машину решили гонять реже, нагружать гуще — «пускай ломается, но зато бензин сбережем». Это значит, что если впервые я ехал в Чимган 9 часов, то теперь проеду все сутки.
Обед. Луков рассказывает. Костюмер сделал костюмы Эйзенштейну для «Ивана Грозного». Он посмотрел и сказал:
— Это хорошо. Но эпоха не та.
— А пища та? — ответил костюмер.
Говорят, немцы взяли какой-то Клецк — городок в 60 км от Сталинграда. Не знаю, правда ли. По радио я слышал что-то оканчивающееся на «ск», но что не разобрал. Если это действительно так, то на юге нас разгромили, как говорится, «в доску».
Вечером послушал радио — и точно: Клецк. Стал искать по карте. Долго. Догадался посмотреть на «Б», — нашел. Оказывается, не 60 км, а добрых 100. Это не лучше. Видимо, немцы идут до Дона, направляясь прямо к Сталинграду.
Ну что же! Надежды на союзников мало. На себя? Если мы не в состоянии были бить немцев, когда имели хоть какую-то сеть железных дорог, то теперь вся надежда на бога.
Позвонила Войтинская. Просит статьи:
— Почему, — говорит, — вы были в прошлом году таким активным? А теперь?
Не мог же я сказать ей, что мне плевали в душу всякий, кто мог, — и заплевали всю мою активность, иначе говоря уважение к слову. Да и сейчас лучше? Месяц назад получили в Москве роман, пишу им, что нуждаюсь, сижу без денег, — и хоть бы слово! Я ей сказал:
— Объяснять нужно философскими категориями. На мой вопрос, как она живет, она ответила, что у нее убили мужа.
Иван Майский, дипломат, 58 лет, представитель СССР в Англии, Лондон:
30 июля.
Горячий и, может быть, чреватый большими последствиями день!
В 3 часа дня я выступал в парламенте пред собранием депутатов (речь прилагаю). Народу было до 300 человек, — как заверяют «старожилы», факт еще небывалый в истории такого рода собраний. Председательствовал сэр Перси Харрис (либерал). Среди присутствующих было немало имен: Эллиот, [И. Л.] Хор-Белиша, Мандер, Эньюрин Бивен, Эрскин Хилл (председатель пресловутого «1922 Committee») и др. Были также все три «Chief whips». Но главное — за столом президиума сидел старик Ллойд Джордж. Сначала он не хотел приходить: [А. Д.] Сильвестр, видевшийся с Ллойд Джорджем на «уикэнде», передал благословение своего шефа на мое выступление, но не обещал его присутствия. Скорее наоборот: у меня создалось впечатление, что по каким- то соображениям старик хочет уклониться от участия в собрании. В последний момент, однако, Ллойд Джордж перерешил и пришел. Это вызвало шум. Это «создало атмосферу», как выразился Сильвестер.
Приняли меня очень хорошо. Introduction <представление (англ.)> Харриса состояло в сущности в заявлении, что я не нуждаюсь в introduction. Эти слова председателя были покрыты шумными одобрениями. Во время моей речи в зале царило напряженное молчание, ловили каждое слово — это тоже необычная вещь на таких собраниях, по свидетельству все тех же «старожилов». Я чувствовал, что мои слова «доходят». Местами речь прерывалась бурными одобрениями, — например, когда я сказал, что союзникам больше всего нужна единая стратегия. То же самое было, когда я заметил, что упование на громадные цифры потенциальных ресурсов союзников является одной из самых опасных форм самоуспокоенности. Мои цифры и факты произвели очень сильное впечатление, даже напугали многих слушателей. Когда я упомянул, что вопрос о втором фронте впервые был нами поставлен в июле 1941 г., по аудитории прошел точно ток. Но зато, когда я заявил, что единственным лекарством для спасения положения может быть только создание второго фронта в 1942 г., не раздалось ни одного одобрения. Зал застыл в напряженном молчании.
После моей речи последовали вопросы. Их было много, но враждебных почти не было. Только депутат Хопкинсон вздумал, было, сесть на антисоветского конька и заговорил о том, что требование второго фронта исходит от коммунистов, — ему не дали говорить. Десятки голосов кричали:
— Неправда!
И Гопкинсон должен был сразу стушеваться.
После собрания Ллойд Джордж увел меня в свою комнату в парламенте. Пришла Мэган. Было уже 4.15 (собрание продолжалось немного больше часу). Подали чай. Мы пили и разговаривали. Старик говорил, что за всю свою долгую парламентскую жизнь он немного запомнит собраний, подобных сегодняшнему, — по количеству присутствующих, по напряженному вниманию аудитории, по впечатлению, произведенному на слушателей выступлением.
— Very powerful statement <очень сильное заявление (англ.)>, — дал свою оценку Ллойд Джордж. — Very powerful! Очень хорошо, что вы были blunt, почти brutal <резкий, почти жесткий (англ.)>. Это подействовало. У вас было трудное положение, но вы справились очень ловко с своей задачей: пошли достаточно далеко в своем изложении и все-таки не переступили дипломатических рамок.
— Но был на самой грани этих рамок, — с полусмехом вставил я.
— Пожалуй, — согласился Ллойд Джордж. — Но главное все-таки, что депутаты поняли и почувствовали серьезность положения. От вас они узнали правду. Правительство ведь их кормит сахарным сиропом.
Ллойд Джордж высказывал мнение, что такое собрание не может остаться совсем без влияния на правительство.
— Но каков может быть практический результат? — спросил я и добавил. — Конечно, ораторский успех моего выступления приятен, но ведь суть дела не в этом. Суть дела в том, чтобы толкнуть бритпра на конкретные действия помощи СССР. Получится ли это? Приблизит ли собрание создание второго фронта?
Ллойд Джордж пожал плечами. Сам он прекрасно понимает всю важность второго фронта именно в 1942 г. Это единственный шанс для союзников победить. Но Черчилль проявляет странную, непонятную пассивность. Ллойд Джорджу кажется, что премьер находится сейчас в таком душевном состоянии, когда он не способен принять никакого большого решения. Подобные моменты у Черчилля бывают. Очень жаль.
— У него, — продолжал Ллойд Джордж, — какой-то inferiority complex <комплекс неполноценности (англ.)> в отношении наступательных операций. Его «ушибли» еще в прошлую войну Дарданеллы. В эту войну тоже не повезло: Норвегия, Греция, Ливия... Черчилль боится наступательных операций. Не доверяет себе. Подумать только: идти в Грецию, где с самого начала было очевидно, что мы не имеем и dog’s chance <ни малейшего шанса (англ.)> победить, и не пойти на помощь России, где имеются все основания разгромить Гитлера!
Старик еще раз пожал плечами. Нет, насчет второго фронта в 1942 г. он настроен скептически!..
В половине первого ночи раздался звонок от премьера. Секретарь просил меня немедленно же прибыть на 10, Downing Street. В чем дело? Что случилось? В голове бегали разные мысли. Какой-то внутренний голос говорил мне, что ночное приглашение к премьеру так или иначе связано с сегодняшним собранием. Но как? Я не сомневался с самого начала, что мое выступление пред депутатами с требованием второго фронта вызовет неудовольствие и, возможно, даже раздражение в правительстве, в частности у Черчилля. Я сознательно на это шел, считая, что в такой момент, как нынешний, с настроениями премьера нечего церемониться. Неужели премьер хочет высказать мне порицание в связи с сегодняшним выступлением? И неужели это такая срочная вещь, что посла надо звать в первом часу ночи?
Признаюсь, по дороге от посольства до резиденции премьера я терялся в догадках, но ничего удовлетворяющего меня не мог надумать.
В коридоре меня встретил секретарь Черчилля, к которому спустя несколько мгновений присоединился [Б.] Бракен. Мы втроем сидели в приемной и болтали на разные текущие темы. Наконец, Бракен сказал:
— Я люблю слушать ваши пророчества насчет будущего. Вы часто оказывались правы. Чего вы ждете в течение ближайших двух месяцев?
Я не успел ответить: как раз в этот момент меня пригласили к премьеру. Черчилль сидел за столом заседаний правительства. Он был в своем неизменном Siren Suit, поверх которого был накинут пестрый халат черно-серого цвета. Рядом сидел Иден в туфлях и зеленой бархатной куртке, которую он надевает «дома» по вечерам. Оба выглядели утомленными, но возбужденными. Премьер был в одном из тех настроений, когда его остроумие начинает искриться добродушной иронией и когда он становится страшно очаровательным.
— Вот, посмотрите, годится ли это куда-нибудь? — с усмешкой бросил Черчилль, протягивая мне какую-то бумажку.
Это был текст только что составленного им послания Сталину. Я быстро пробежал [глазами] поданный мне документ.
— Конечно, он стоит и стоит многого! — откликнулся я по прочтении послания.
Еще бы: встреча Черчилля со Сталиным могла бы иметь очень большие последствия. И я всячески поддержал намерение премьера. Он улыбался, пил виски и попыхивал неизменной сигарой. Я смотрел и думал:
— Мой расчет целиком оправдался, — от раздражения, с которым Черчилль встретил послание Сталина от 23 июля, не осталось [и] следа. Премьер «отошел». Сейчас он полон мыслей о поездке в СССР и встрече со Сталиным. Тем лучше.
Я поинтересовался, поехал ли бы Черчилль в Москву, если бы Сталин не смог приехать на юг, как о том просит Черчилль. Премьер заколебался, но не захотел ангажироваться. Он несколько раз поминал Тбилиси, как возможное место встречи, но, в конце концов, дал понять, что в крайнем случае он готов согласиться и на Москву.
Доволен я был также решением отправить ближайший конвой в начале сентября. Ха-ха-ха, сэр Дадли Паунд!
Я обещал немедленно телеграфировать в Москву. Так как Черчилль собирался улетать 1 августа, то просил ответ Сталина вручить в его отсутствие Идену.
Иден провожал меня до двери. Прощаясь, он как бы невзначай сказал:
— Как было бы хорошо, если бы вы могли поехать с премьером!
Я ответил, что очень хотел бы поехать, но что решение этого вопроса зависит от совпра.
О сегодняшнем собрании ни Черчилль, ни Иден не обмолвились, ни звуком. И все-таки у меня осталось неясное ощущение, что послание Черчилля каким- то образом связано с этим собранием. Но каким?
Я думал об этом по пути, возвращаясь от Черчилля в посольство, однако ничего определенного придумать не мог. Поживем — увидим.