7 августа 1917-го
в дневниках
Георгий Князев, историк-архивист, 30 лет, Петроград:
7 августа. Да простит мне Бог... Я никогда еще, кажется, так не презирал людей, как сейчас... Я не могу побороть чувства отвращения к ним... И простится мне это горькое слово о них — звери!
Волосы дыбом встают от всей той мерзости, которая торится кругом. Народ показал себя... Какой ужас мы переживаем. Вдуматься — с ума сойдешь, замкнешься в самом себе, проклиная и презирая, засохнешь...
Читаю статью Савинковой «То, что было» и еле сдерживаю слезы. Господи, какую трагедию мы переживаем.
Страшные годы выпали на нашу долю. Быть может, страшнее их не было во всемирной истории.
Александр Блок, 36 лет, редактор Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, Петроград:
7 августа. [проснувшись] И вот задача русской культуры — направить этот огонь на то, что нужно сжечь; буйство Стеньки и Емельки превратить в волевую музыкальную волну; поставить разрушению такие преграды, которые не ослабят напора огня, но организуют этот напор; организовать буйную волю; ленивое тление, в котором тоже таится возможность вспышки буйства, направить в распутинские углы души и там раздуть его в костер до неба, чтобы сгорела хитрая, ленивая, рабская похоть. — Один из способов организации — промышленность («грубость», лапидарность, жестокость первоначальных способов).
Допрос П. Н. Милюкова — интересный, хотя немного внешний. Хлопоты стенографические и отчетные, утомительные мелочи. Вечером — М. В. Бабенчиков (рекомендованный мне Д. Д. Гриммом), которому я отдал для редактирования стенограмму Веревкина. Сплошь рабочий день.
Никита Окунев, 48 лет, служащий пароходства "Самолёт", Москва:
7 августа. Бедняжку Николая Александровича Романова отвезли с семьею в Тобольск. Ведь это настоящая Сибирь: 2 800 верст от Петрограда и 250 верст от ж.-д. сообщения. Каково-то этой изнеженной семье жить зиму в таком жестоком климате, и чем она виновата, что родилась для царствования, а не для ссылки? Сердечно жалко их, как жалел и тех, которых цари и Николай ссылали в тот же Тобольск и дальше.
В Финляндии переживают анархию. Социал-демократы не признают роспуска Сейма, а наше правительство стоит на своем. Творится в Гельсингфорсе что-нибудь похожее на наши июльские дни, и, конечно, там и наши солдаты на стороне сопротивления властям.
Луначарского и Каменева освободили. Пойдут опять споры да драки.
Папа Римский обратился к воюющим державам с уговором помириться, а пред этим число воюющих увеличилось: Китай заявил себя в войне с Германией. Вильгельму хоть бы что — «ведет свою линию неослабно. Подсчитали, что наши воины-дезертиры оставили врагу снова 500 000 десятин с великолепным урожаем.
Вчера случайно видел проехавшего в автомобиле Брусилова. Посмеивается себе, да и как не смеяться, видя на каждом шагу идиотские рожи рев-гусаров-солдат, кичащихся завоеваниями революции в виде презрительного поглядывания даже на него, старого генерала, украшенного тремя Георгиями и исторической славой. Ведь оно, собственно, не смеяться, а плакать нужно, но кто знает, что у него в груди под этими белыми крестами? Я думаю, одна только гнетущая черная печаль.
Михаил Пришвин, 44 года, хутор Хрущево под Ельцом:
Праздник Спаса Преображения в деревне прошел так же, как во времена казенки: с пьяной дракой и даже стрельбой. Драка началась еще вскоре после обеда против церкви и милиции. До ножей доходило. Вызывали участкового милиционера, а он говорит:
— Не пойду, что я с ними сделаю?
Кончилось стрельбой, оглушили выстрелом и насмерть перепугали одну девочку.
Не был день в деревне и чувствую, что хуже стало: не так быстро выгоняют мальчишек, пасших на моем поле деревенские стада, не так готовы старики идти мне на помощь.
— Народ куда-то переходит, а чем все это кончится, еще неизвестно.
— Самолюбие стало такое, что старуха какая-нибудь, и та что-то в себе понимает.
В Мореве всю рожь на самогон переделали и даже ходят к нам занимать.
— Керенский чего добивается? славы, а слава — дело хорошее, это не рожь: рожь съедим, а слава останется. Вот Христос, какую славу нажил, что до сих пор забыть не можем.
О собственности. Собственность — это кол, вокруг которого гоняют привязанного к нему человека до тех пор, пока он не научится заботиться о вещах мира сего, как о себе самом, потому что завет собственности: люби вещи материальные, как самого себя. Эта заповедь о вещах сохраняется равно для мира буржуазного и мира социалистического.
У меня есть прошлогодняя лесная вырубка, всего восемь десятин, она расположена на овраге и служит защитой местности от размывания. При обезлесье и овражистости она есть ценность не только моя, но и общественная. Около ста лет мои предки содержали на ней караульщика, и обыкновенный овраг, каких много вокруг, давал хороший доход. Весной наш комитет объявил этот лесок собственностью государственной, и сейчас же из леса потащили сложенные в нем дрова. Когда эти дрова были растащены, бабы стали ходить туда за травой, потом стали траву в лесу косить и скашивать вместе с травой молодые деревца, потом пустили табуны, и молодое все было исковеркано, искусано. Я целое лето боролся с этим, кланялся сходу, просил пожилых мужиков и ничего сделать не мог: все потравили.
Охраняя поросль, я всегда говорил, что эта поросль пусть не моя, я охраняю вашу собственную поросль, но слова эти были на ветер, потому что эти люди, не воспитанные чувством личной собственности, не могли охранять собственность общественную.
В отдельности каждый из них все хорошо понимает и отвечает, что нельзя ничего сделать там, где сорок хозяев.
И все признают, что так быть не может и нужна какая-нибудь власть:
— Друзья товарищи! Власть находится в нас самих.
— Стало быть, — говорят, — не находится.
И правда, самоуправляться деревня не может, потому что в деревне все свои, а власть мыслится живущей на стороне. Никто, например, в нашей деревне не может завести капусты и огурцов, потому что ребятишки и телята соседей все потравят. Предлагал я ввести штраф за потравы, не прошло.
— Тогда, — говорят, — дело дойдет до ножей.
Тесно в деревне, все переделились и все свои, власть же родню не любит, у власти нет родственников.
Так выбран Мешков — уголовный, скудный разумом, у которого нет ни кола, ни двора, за то, что он нелицеприятный и стоит за правду — какую правду? неизвестно; только то, чем он живет, не от мира сего. Власть не от мира сего.
Мы чего-то ждем, какого-то решения или события и все чувствуем, что так ничего не выйдет.
Корень беды в том, что в основе своей, во всей своей глубине наша революция самая буржуазная в мире, это даже не революция собственников, а людей, желающих быть собственниками. Эти собственники будущего взяли напрокат формулы социализма и так забили ими собственников настоящего, что эти собственники, уязвленные до конца, загнанные в подполье, уже не могут оправиться, взглянуть на свет Божий живыми глазами.
Сначала отравили собственников, а потом воззвали к ним для объединения нации, — нет! ему теперь немец лучше социалиста.
Может быть, он и знает в глубине души правду, но он обозлен до измены: немец так немец, елдан с ним, был бы порядок.
В газетах все ложь и поверхностность...
Жизнь теперь общества похожа на бегство во время войны: все бегут, спасаются. А правительство взывает к объединению. Как на фронте остановили бегущих пулеметами, так неминуемо и здесь, в тылу нужно грубой силой остановить бегущих. Неизбежна диктатура самая жестокая, и ее ждут почти с наслаждением. Чудак один говорит, что если коснется этого, то он, невинный, в жертву себя принесет для общего блага, пусть начнут с него расстрелы. Почти сладострастно ожидает матушка Русь, когда, наконец, начнут ее сечь.
Разувшись, отхлестываю из города по наезженной колее, а впереди едет мужик на гору и возле телеги идут солдатики. Разговор у них мелкий, дрянной.
— Зачем сняли у мельника австрийца?
— А он сам — работай, как я! А то в саду гуляет — свой сад, нажил и гуляет!
— Нажил, а ты что нажил?
— Я что — ты что лезешь?
— Рожь отберут — на самогон перегонят.
— Нет дома — построиться должен...
— Бывало, на сенной площади возов наставят (рай!), теперь на большой дороге встречают женщин и картошку отбирают, до площади и не доедешь.
Дезертир:
— Что воевать? Кого защищать — вас? а вы что такое, что я вас защищать буду?
Солдаты-нырки:
— А Николка ушел, тут, товарищи, хуже, я там встал в восемь часов, учета нет. Теперь хорошо, теперь свободно!
На рабочих ворчат, что 8-часовой день и ничего не делают товарищи дорогие:
— Не давать хлеба! Надо поскупиться!
Почему мне не доверяют, я работаю больше крестьянина.
Опозоренная Русь, оскорбленная, ожидает, когда же будут бить ее блудного сына.
Литература, искусство и этот социализм, похожий на искусство, все это явно или тайно говорит «нет» отцу своему и отправляет блудного сына все дальше и дальше.
Мещанский сюжет: чудесная груша, только ветки росли возле забора и кроной перевесилась к соседу, так что груши падают туда.
Когда увидели, что я сам работаю, то стали говорить: вот тоже господин был, а что за господин, когда его мужик семь раз купит.
Георгий Князев, историк-архивист, 30 лет, Петроград:
7 августа. Да простит мне Бог... Я никогда еще, кажется, так не презирал людей, как сейчас... Я не могу побороть чувства отвращения к ним... И простится мне это горькое слово о них — звери!
Волосы дыбом встают от всей той мерзости, которая торится кругом. Народ показал себя... Какой ужас мы переживаем. Вдуматься — с ума сойдешь, замкнешься в самом себе, проклиная и презирая, засохнешь...
Читаю статью Савинковой «То, что было» и еле сдерживаю слезы. Господи, какую трагедию мы переживаем.
Страшные годы выпали на нашу долю. Быть может, страшнее их не было во всемирной истории.
Александр Блок, 36 лет, редактор Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, Петроград:
7 августа. [проснувшись] И вот задача русской культуры — направить этот огонь на то, что нужно сжечь; буйство Стеньки и Емельки превратить в волевую музыкальную волну; поставить разрушению такие преграды, которые не ослабят напора огня, но организуют этот напор; организовать буйную волю; ленивое тление, в котором тоже таится возможность вспышки буйства, направить в распутинские углы души и там раздуть его в костер до неба, чтобы сгорела хитрая, ленивая, рабская похоть. — Один из способов организации — промышленность («грубость», лапидарность, жестокость первоначальных способов).
Допрос П. Н. Милюкова — интересный, хотя немного внешний. Хлопоты стенографические и отчетные, утомительные мелочи. Вечером — М. В. Бабенчиков (рекомендованный мне Д. Д. Гриммом), которому я отдал для редактирования стенограмму Веревкина. Сплошь рабочий день.
Никита Окунев, 48 лет, служащий пароходства "Самолёт", Москва:
7 августа. Бедняжку Николая Александровича Романова отвезли с семьею в Тобольск. Ведь это настоящая Сибирь: 2 800 верст от Петрограда и 250 верст от ж.-д. сообщения. Каково-то этой изнеженной семье жить зиму в таком жестоком климате, и чем она виновата, что родилась для царствования, а не для ссылки? Сердечно жалко их, как жалел и тех, которых цари и Николай ссылали в тот же Тобольск и дальше.
В Финляндии переживают анархию. Социал-демократы не признают роспуска Сейма, а наше правительство стоит на своем. Творится в Гельсингфорсе что-нибудь похожее на наши июльские дни, и, конечно, там и наши солдаты на стороне сопротивления властям.
Луначарского и Каменева освободили. Пойдут опять споры да драки.
Папа Римский обратился к воюющим державам с уговором помириться, а пред этим число воюющих увеличилось: Китай заявил себя в войне с Германией. Вильгельму хоть бы что — «ведет свою линию неослабно. Подсчитали, что наши воины-дезертиры оставили врагу снова 500 000 десятин с великолепным урожаем.
Вчера случайно видел проехавшего в автомобиле Брусилова. Посмеивается себе, да и как не смеяться, видя на каждом шагу идиотские рожи рев-гусаров-солдат, кичащихся завоеваниями революции в виде презрительного поглядывания даже на него, старого генерала, украшенного тремя Георгиями и исторической славой. Ведь оно, собственно, не смеяться, а плакать нужно, но кто знает, что у него в груди под этими белыми крестами? Я думаю, одна только гнетущая черная печаль.
Михаил Пришвин, 44 года, хутор Хрущево под Ельцом:
Праздник Спаса Преображения в деревне прошел так же, как во времена казенки: с пьяной дракой и даже стрельбой. Драка началась еще вскоре после обеда против церкви и милиции. До ножей доходило. Вызывали участкового милиционера, а он говорит:
— Не пойду, что я с ними сделаю?
Кончилось стрельбой, оглушили выстрелом и насмерть перепугали одну девочку.
Не был день в деревне и чувствую, что хуже стало: не так быстро выгоняют мальчишек, пасших на моем поле деревенские стада, не так готовы старики идти мне на помощь.
— Народ куда-то переходит, а чем все это кончится, еще неизвестно.
— Самолюбие стало такое, что старуха какая-нибудь, и та что-то в себе понимает.
В Мореве всю рожь на самогон переделали и даже ходят к нам занимать.
— Керенский чего добивается? славы, а слава — дело хорошее, это не рожь: рожь съедим, а слава останется. Вот Христос, какую славу нажил, что до сих пор забыть не можем.
О собственности. Собственность — это кол, вокруг которого гоняют привязанного к нему человека до тех пор, пока он не научится заботиться о вещах мира сего, как о себе самом, потому что завет собственности: люби вещи материальные, как самого себя. Эта заповедь о вещах сохраняется равно для мира буржуазного и мира социалистического.
У меня есть прошлогодняя лесная вырубка, всего восемь десятин, она расположена на овраге и служит защитой местности от размывания. При обезлесье и овражистости она есть ценность не только моя, но и общественная. Около ста лет мои предки содержали на ней караульщика, и обыкновенный овраг, каких много вокруг, давал хороший доход. Весной наш комитет объявил этот лесок собственностью государственной, и сейчас же из леса потащили сложенные в нем дрова. Когда эти дрова были растащены, бабы стали ходить туда за травой, потом стали траву в лесу косить и скашивать вместе с травой молодые деревца, потом пустили табуны, и молодое все было исковеркано, искусано. Я целое лето боролся с этим, кланялся сходу, просил пожилых мужиков и ничего сделать не мог: все потравили.
Охраняя поросль, я всегда говорил, что эта поросль пусть не моя, я охраняю вашу собственную поросль, но слова эти были на ветер, потому что эти люди, не воспитанные чувством личной собственности, не могли охранять собственность общественную.
В отдельности каждый из них все хорошо понимает и отвечает, что нельзя ничего сделать там, где сорок хозяев.
И все признают, что так быть не может и нужна какая-нибудь власть:
— Друзья товарищи! Власть находится в нас самих.
— Стало быть, — говорят, — не находится.
И правда, самоуправляться деревня не может, потому что в деревне все свои, а власть мыслится живущей на стороне. Никто, например, в нашей деревне не может завести капусты и огурцов, потому что ребятишки и телята соседей все потравят. Предлагал я ввести штраф за потравы, не прошло.
— Тогда, — говорят, — дело дойдет до ножей.
Тесно в деревне, все переделились и все свои, власть же родню не любит, у власти нет родственников.
Так выбран Мешков — уголовный, скудный разумом, у которого нет ни кола, ни двора, за то, что он нелицеприятный и стоит за правду — какую правду? неизвестно; только то, чем он живет, не от мира сего. Власть не от мира сего.
Мы чего-то ждем, какого-то решения или события и все чувствуем, что так ничего не выйдет.
Корень беды в том, что в основе своей, во всей своей глубине наша революция самая буржуазная в мире, это даже не революция собственников, а людей, желающих быть собственниками. Эти собственники будущего взяли напрокат формулы социализма и так забили ими собственников настоящего, что эти собственники, уязвленные до конца, загнанные в подполье, уже не могут оправиться, взглянуть на свет Божий живыми глазами.
Сначала отравили собственников, а потом воззвали к ним для объединения нации, — нет! ему теперь немец лучше социалиста.
Может быть, он и знает в глубине души правду, но он обозлен до измены: немец так немец, елдан с ним, был бы порядок.
В газетах все ложь и поверхностность...
Жизнь теперь общества похожа на бегство во время войны: все бегут, спасаются. А правительство взывает к объединению. Как на фронте остановили бегущих пулеметами, так неминуемо и здесь, в тылу нужно грубой силой остановить бегущих. Неизбежна диктатура самая жестокая, и ее ждут почти с наслаждением. Чудак один говорит, что если коснется этого, то он, невинный, в жертву себя принесет для общего блага, пусть начнут с него расстрелы. Почти сладострастно ожидает матушка Русь, когда, наконец, начнут ее сечь.
Разувшись, отхлестываю из города по наезженной колее, а впереди едет мужик на гору и возле телеги идут солдатики. Разговор у них мелкий, дрянной.
— Зачем сняли у мельника австрийца?
— А он сам — работай, как я! А то в саду гуляет — свой сад, нажил и гуляет!
— Нажил, а ты что нажил?
— Я что — ты что лезешь?
— Рожь отберут — на самогон перегонят.
— Нет дома — построиться должен...
— Бывало, на сенной площади возов наставят (рай!), теперь на большой дороге встречают женщин и картошку отбирают, до площади и не доедешь.
Дезертир:
— Что воевать? Кого защищать — вас? а вы что такое, что я вас защищать буду?
Солдаты-нырки:
— А Николка ушел, тут, товарищи, хуже, я там встал в восемь часов, учета нет. Теперь хорошо, теперь свободно!
На рабочих ворчат, что 8-часовой день и ничего не делают товарищи дорогие:
— Не давать хлеба! Надо поскупиться!
Почему мне не доверяют, я работаю больше крестьянина.
Опозоренная Русь, оскорбленная, ожидает, когда же будут бить ее блудного сына.
Литература, искусство и этот социализм, похожий на искусство, все это явно или тайно говорит «нет» отцу своему и отправляет блудного сына все дальше и дальше.
Мещанский сюжет: чудесная груша, только ветки росли возле забора и кроной перевесилась к соседу, так что груши падают туда.
Когда увидели, что я сам работаю, то стали говорить: вот тоже господин был, а что за господин, когда его мужик семь раз купит.