13 августа 1917
в дневниках трех поэтов
Зинаида Гиппиус, 47 лет, Петроград:
13 августа. Воскресенье. Сегодня первый раз, что Борис у нас не был. Совещание в Москве открылось (там — частичная забастовка, у нас — тихо).
Керенский сказал длинную речь. Если не считать появившегося у него заплетания языка, — обыкновенную свою речь: пафотическую, местами недурную. Только уже несовременную, ибо опять не деловую, а "праздничную". (Праздник у нас, подумаешь!) Затем говорил Авксентьев, затем Прокопович. И затем... мы ничего не знаем, ибо вечерних газет не было, редакции пусты, да и завтра не будет газет — "товарищи-наборщики "праздничают".
Ввергнувшись сразу в пучину здешних "дворцовых" дел, я не успела ничего сказать о бытовом Петербурге и внешнем виде его. Он, действительно, весьма нов.
Часто видела я летний Петербург. Но в таком сером, неумытом, и расхлястанном образе не был он никогда. Кучами шатаются праздные солдаты, плюя подсолнухи. Спят днем в Таврическом саду. Фуражка на затылке. Глаза тупые и скучающие. Скучно здоровенному парню. На войну он тебе не пойдет, нет! А побунтовать... это другое дело. Еще не отбунтовался, а занятия никакого.
Наш "быт" сводится к заботе о "хлебе насущном". После юга мы сразу перешли почти на голодный паек. О белом хлебе забыли и думать. Но что еще будет!
Александр Блок, 36 лет, Петроград:
Письмо от мамы — очень нервное, и от тети к Любе, что мама перестала поправляться.
Вчера на московском совещании говорили Керенский, Авксентьев, Прокопович и Некрасов. О речи Керенского, полной лирики, слез, пафоса, — всякий может сказать: зачем еще и еще? Некрасов сообщил страшные цифры.
Раннее утро было дымно. Потом пошел прохладный дождь, а на небе — розовые просветы. Работаю.
Иван Бунин, 46 лет, именте под Ельцом:
Как и вчера, день с разными тучками и облаками, — небом необыкновенной красоты. Вчера опять ездили с Колей к Федору Дмитриевичу за медом. Умиляющее предчувствие осени.
Нынче Коля уехал в Ефремов. Совсем уехала кухарка с детьми, с Жоржиком. Я возле телеги шутил с ним, целовал (как не раз и прежде) — они уехали, даже головой не кивнув. Животные!
Ходили с Юлием к Вас <...> Дежурному. Заходили тучи, была жара. Потом разошлось, прелестная погода. Сидели в лощинке, читали газету. Потом по деревне. Грязь, все развалено. Собственно, никто ничего не делает почти круглый год. А Шмелевы лгут, лгут про русский народ!
Кажется, одна из самых вредных фигур — Керенский. И направо и налево. А его произвели в герои.
Читал «Наше сердце».
«Хвост и ухи отрубить (собаке) — злей будет». Как глупо!
Зинаида Гиппиус, 47 лет, Петроград:
13 августа. Воскресенье. Сегодня первый раз, что Борис у нас не был. Совещание в Москве открылось (там — частичная забастовка, у нас — тихо).
Керенский сказал длинную речь. Если не считать появившегося у него заплетания языка, — обыкновенную свою речь: пафотическую, местами недурную. Только уже несовременную, ибо опять не деловую, а "праздничную". (Праздник у нас, подумаешь!) Затем говорил Авксентьев, затем Прокопович. И затем... мы ничего не знаем, ибо вечерних газет не было, редакции пусты, да и завтра не будет газет — "товарищи-наборщики "праздничают".
Ввергнувшись сразу в пучину здешних "дворцовых" дел, я не успела ничего сказать о бытовом Петербурге и внешнем виде его. Он, действительно, весьма нов.
Часто видела я летний Петербург. Но в таком сером, неумытом, и расхлястанном образе не был он никогда. Кучами шатаются праздные солдаты, плюя подсолнухи. Спят днем в Таврическом саду. Фуражка на затылке. Глаза тупые и скучающие. Скучно здоровенному парню. На войну он тебе не пойдет, нет! А побунтовать... это другое дело. Еще не отбунтовался, а занятия никакого.
Наш "быт" сводится к заботе о "хлебе насущном". После юга мы сразу перешли почти на голодный паек. О белом хлебе забыли и думать. Но что еще будет!
Александр Блок, 36 лет, Петроград:
Письмо от мамы — очень нервное, и от тети к Любе, что мама перестала поправляться.
Вчера на московском совещании говорили Керенский, Авксентьев, Прокопович и Некрасов. О речи Керенского, полной лирики, слез, пафоса, — всякий может сказать: зачем еще и еще? Некрасов сообщил страшные цифры.
Раннее утро было дымно. Потом пошел прохладный дождь, а на небе — розовые просветы. Работаю.
Иван Бунин, 46 лет, именте под Ельцом:
Как и вчера, день с разными тучками и облаками, — небом необыкновенной красоты. Вчера опять ездили с Колей к Федору Дмитриевичу за медом. Умиляющее предчувствие осени.
Нынче Коля уехал в Ефремов. Совсем уехала кухарка с детьми, с Жоржиком. Я возле телеги шутил с ним, целовал (как не раз и прежде) — они уехали, даже головой не кивнув. Животные!
Ходили с Юлием к Вас <...> Дежурному. Заходили тучи, была жара. Потом разошлось, прелестная погода. Сидели в лощинке, читали газету. Потом по деревне. Грязь, все развалено. Собственно, никто ничего не делает почти круглый год. А Шмелевы лгут, лгут про русский народ!
Кажется, одна из самых вредных фигур — Керенский. И направо и налево. А его произвели в герои.
Читал «Наше сердце».
«Хвост и ухи отрубить (собаке) — злей будет». Как глупо!