21 августа 1937-го года
в дневниках
Александр Гладков, драматург, 25 лет, Москва:
21 августа.
Утром позвонил приехавший из Ленинграда Э.П. Гарин и сказал, что вечером зайдет <...>
Настроение у нас одинаковое: недоумение перед тем, что повсюду делается. Он числится актером Большого драматического театра в Ленинграде и должен на «Ленфильме» ставить «Поединок» по Куприну. Он побаивается этой работы и не хочет ее, но студия заставляет. Рассказывает, что в Ленинграде на днях арестованы А.Д. Дикий и Адриан Пиотровский, и там же в гостиничном номере К.Н. Виноградской на ее глазах застрелился ее любовник — инженер или директор большого завода, ждавший ареста. Я даже не знал о существовании такого, хотя К.Н. была со мной откровенна. Или он появился в самое последнее время? Говорили еще о многом <...>
Александр Афиногенов, драматург, 33 года, Переделкино:
21/VIII. Вчера судился с НКВД. Юрист от НКВД корректно и спокойно разъяснял, почему я не имею права требовать жилплощади от НКВД. Суд слушал его внимательно, судья, молодой и строгий, смотрел на меня участливо, но беспристрастно. Заседатели — рабочие, один совсем пожилой, подслеповатый, сидел, прислушивался молча ко всему, другой, помоложе, в косоворотке — рассматривал меня пристально, желая угадать, правду ли я говорю или все это притворство?
Молоденькая секретарша с выбритыми бровями и острыми локтями писала протокол.
Суд удалился на совещание. Потом вернулся, и мы стоя выслушали приговор. НКВД в месячный срок должен предоставить мне жилплощадь.
Итак — я выиграл. Я не знаю, как это делается, когда по приговору суда получают с учреждения площадь, да еще с такого учреждения! Но мне это совсем не важно, может быть, и не дадут мне ничего, все равно. Мне было так важно получить свидетельство беспристрастных людей, что я еще имею право на жизнь и на гражданские права, что пускай меня трепали в газетах и ругали последними словами — все равно суд разберется и постановит справедливо. Я понял теперь, что должен был чувствовать Бейлис, когда его оправдали! Мое дело крошечное, разумеется, но зародыши чувств одни и те же. Тот же клеветнический оговор, мутная волна злобы и зависти — и вот неожиданно суд сказал, что я прав в споре со всемогущим учреждением, что я должен жить и имею право на жизнь гражданина. Это вдруг вернуло мне какие-то давно угасшие силы первоначальной радости за все, в чем и где я жив и мыслю. Сразу вдруг устал, упало нервное напряжение, захотелось сесть и сидеть молча, не глядя ни на кого.
Был ли я очень рад? Нет, скорее, просто "свободен" от нервного угнетения, подсознательного и тяжелого. И потому быстро захотел спать, спал крепко до 10 утра, встал в сумрачный, моросящий дождиком день с ясной головой и желанием немедленно начать свою работу... Но сразу мелочи нахлынули и заставили отвлечься. Куда-то уехал шофер на месяц, не было сторожа, мокли дрова под дождем, я уже почти ненавижу этот громадный дом, в котором вязнут деньги и силы, без радости, без желания улучшать и устраиваться надолго.
Мхаил Пришвин, 64 года, Загорск:
21 августа. Утро пасмурное (всю ночь шел мелкий дождь).
Дорогой Разумник Васильевич! <Зачеркнуто: по некоторым обстоятельствам <зачеркнуто: (мудрено о них говорить) > я на некоторое время не могу встречаться с Вами и с некоторыми другими лицами, находящимися в Вашем положении.>
<Зачеркнуто: Не сердитесь и не думайте в худую сторону, но подошла полоса <зачеркнуто: подобная как была у нас с Вами в начале революции>: на некоторое время мы не должны встречаться. Я Вам сообщу, когда «полоса» пройдет.>
Не сердитесь, всех находящихся в Вашем положении я тоже предупредил. Вашу рукопись я укрывал не потому, что боялся уж очень ее, а не нравится она мне, случится что-нибудь — и мне стоять в ней не за что. А когда не за что стоять — я величайший трус и в себе этого труса не стыжусь.
Когда некая полоса тревоги, не допускающая возможности сходиться свободно для простых душевных бесед, пройдет (а она пройдет же!), я Вам кое-что расскажу о себе, и Вам все будет ясно.
...Решил ничего не писать, а описание кабинета Венеры возвратить просто.
Как это пришло сознание такое ясное, что стоять тут не за что... что я просто наивный человек...
Наивность при других хороших данных — почти сила, которой можно долго двигаться: наивный человек ведь слеп лишь на самое близкое, что знает даже дурак. И вот эта наивность, минуя близкое, всем видимое, может дать зрение на более далекое, во всяком случае, такое, чего обыкновенно не видят. Но если наивность прошла, то вернуть ее так же невозможно, как девственность.
Поразительная неудача на охоте, и думаю, это от наших внутренних неудач: у Пети вышла ерунда, и это передается мне и расстраивает. Вечером приехали в Загорск.
Ничего я нового не узнал, просто поговорил на тему «ослиные уши», и вдруг стало все ясно: и почему китайцы сбили японские самолеты, и почему «полетел» старый наркомфин Гринько, и все, о чем ни подумаешь, даже и почему Англия договорилась с фашистами и почему в лесах я лишился своего внимательного спокойствия и т. д. Мы стоим у самого порога мировой катастрофы, если она уже и не началась. И стало занятие литературой таким же пустым делом, как отделка своей квартиры в Москве, «воздушного замка». Вовремя раскрытый заговор и урожай поддержали ход событий, и теперь их уже едва ли что-нибудь остановит.
Дневники дрейфующей станции "Северный Полюс-1"
Иван Папанин, 42 года, начальник станции:
21 августа.
Сегодня у нас традиционный праздник — юбилейный день посадки на лед Северного полюса. Уже три месяца мы живем в нашем ледяном лагере. По этому поводу я приготовил к обеду сладкое блюдо. Перед обедом мы выпили по рюмке коньяку.
Эти дни мы так много работали, что руки и тело ноют. Когда сегодня вернулись после расчистки аэродрома в палатку и присели отдохнуть, не прошло и получаса, как все заснули.
Проснувшись, я взглянул на ребят и невольно рассмеялся: каждый спал в той же позе и на том же месте, куда сел отдохнуть. Решил всех разбудить. Это не так-то легко удалось: после тяжелых трудов и зверской усталости, которая сейчас всех нас охватывает, братки пробуждаются лишь от долгих криков и увещеваний. Наконец-то ребята проснулись, разделись, забрались в спальные мешки и снова заснули крепким сном.
Мы все заняты судьбой экипажа самолета Леваневского. Наша радиостанция непрерывно следит за эфиром, и потому никакой связи с семьями у нас в последние дни нет. Ребята немного нервничают: мы привыкли часто получать сообщения из дома. У Петровича родилась дочь, но он даже не знает, какое ей дали имя. Все мы его успокаиваем:
— Ничего, плохо не назовут...
Эрнст Кренкель, 33 года, радист:
21 августа.
Прошло четверть года со дня нашей высадки на полюс. Это уже хороший срок! Засыпая, развел в мешке целую арифметику с календарем. Из Москвы мы улетели пять месяцев назад. Через месяц — полгода. 29 августа будем отмечать сто дней нашего пребывания на льду. Это тоже хорошая дата!
7 ноября будет, очевидно, половина нашего сидения. Предстоит самая тяжелая пора — ночь и мороз. Зато мы уже привыкли к обстановке. Приятно, что с наступлением светлого времени нас будут снимать. Из района полюса мы уйдем, опустимся к самому Шпицбергену и как полярная станция потеряем свое значение. Все эти расчеты и подсчеты показывают, что я немного устал. Сказывается то, что я не отдыхал после Северной Земли и изрядно соскучился по дому, семье, уюту.
Утром расчищали аэродром. Обед был праздничный: перловый суп, «свежая» рыба, молочный кисель и ликер. Рыба явно не свежая. Восторгались ею мало, ели и того меньше. Больше понравился молочный кисель. Сварил ликер. В коньяк подлил немного воды, лимонного соку и много сахару. Кое-как отбил коньячный вкус. Напиток пользовался успехом.
Александр Гладков, драматург, 25 лет, Москва:
21 августа.
Утром позвонил приехавший из Ленинграда Э.П. Гарин и сказал, что вечером зайдет <...>
Настроение у нас одинаковое: недоумение перед тем, что повсюду делается. Он числится актером Большого драматического театра в Ленинграде и должен на «Ленфильме» ставить «Поединок» по Куприну. Он побаивается этой работы и не хочет ее, но студия заставляет. Рассказывает, что в Ленинграде на днях арестованы А.Д. Дикий и Адриан Пиотровский, и там же в гостиничном номере К.Н. Виноградской на ее глазах застрелился ее любовник — инженер или директор большого завода, ждавший ареста. Я даже не знал о существовании такого, хотя К.Н. была со мной откровенна. Или он появился в самое последнее время? Говорили еще о многом <...>
Александр Афиногенов, драматург, 33 года, Переделкино:
21/VIII. Вчера судился с НКВД. Юрист от НКВД корректно и спокойно разъяснял, почему я не имею права требовать жилплощади от НКВД. Суд слушал его внимательно, судья, молодой и строгий, смотрел на меня участливо, но беспристрастно. Заседатели — рабочие, один совсем пожилой, подслеповатый, сидел, прислушивался молча ко всему, другой, помоложе, в косоворотке — рассматривал меня пристально, желая угадать, правду ли я говорю или все это притворство?
Молоденькая секретарша с выбритыми бровями и острыми локтями писала протокол.
Суд удалился на совещание. Потом вернулся, и мы стоя выслушали приговор. НКВД в месячный срок должен предоставить мне жилплощадь.
Итак — я выиграл. Я не знаю, как это делается, когда по приговору суда получают с учреждения площадь, да еще с такого учреждения! Но мне это совсем не важно, может быть, и не дадут мне ничего, все равно. Мне было так важно получить свидетельство беспристрастных людей, что я еще имею право на жизнь и на гражданские права, что пускай меня трепали в газетах и ругали последними словами — все равно суд разберется и постановит справедливо. Я понял теперь, что должен был чувствовать Бейлис, когда его оправдали! Мое дело крошечное, разумеется, но зародыши чувств одни и те же. Тот же клеветнический оговор, мутная волна злобы и зависти — и вот неожиданно суд сказал, что я прав в споре со всемогущим учреждением, что я должен жить и имею право на жизнь гражданина. Это вдруг вернуло мне какие-то давно угасшие силы первоначальной радости за все, в чем и где я жив и мыслю. Сразу вдруг устал, упало нервное напряжение, захотелось сесть и сидеть молча, не глядя ни на кого.
Был ли я очень рад? Нет, скорее, просто "свободен" от нервного угнетения, подсознательного и тяжелого. И потому быстро захотел спать, спал крепко до 10 утра, встал в сумрачный, моросящий дождиком день с ясной головой и желанием немедленно начать свою работу... Но сразу мелочи нахлынули и заставили отвлечься. Куда-то уехал шофер на месяц, не было сторожа, мокли дрова под дождем, я уже почти ненавижу этот громадный дом, в котором вязнут деньги и силы, без радости, без желания улучшать и устраиваться надолго.
Мхаил Пришвин, 64 года, Загорск:
21 августа. Утро пасмурное (всю ночь шел мелкий дождь).
Дорогой Разумник Васильевич! <Зачеркнуто: по некоторым обстоятельствам <зачеркнуто: (мудрено о них говорить) > я на некоторое время не могу встречаться с Вами и с некоторыми другими лицами, находящимися в Вашем положении.>
<Зачеркнуто: Не сердитесь и не думайте в худую сторону, но подошла полоса <зачеркнуто: подобная как была у нас с Вами в начале революции>: на некоторое время мы не должны встречаться. Я Вам сообщу, когда «полоса» пройдет.>
Не сердитесь, всех находящихся в Вашем положении я тоже предупредил. Вашу рукопись я укрывал не потому, что боялся уж очень ее, а не нравится она мне, случится что-нибудь — и мне стоять в ней не за что. А когда не за что стоять — я величайший трус и в себе этого труса не стыжусь.
Когда некая полоса тревоги, не допускающая возможности сходиться свободно для простых душевных бесед, пройдет (а она пройдет же!), я Вам кое-что расскажу о себе, и Вам все будет ясно.
...Решил ничего не писать, а описание кабинета Венеры возвратить просто.
Как это пришло сознание такое ясное, что стоять тут не за что... что я просто наивный человек...
Наивность при других хороших данных — почти сила, которой можно долго двигаться: наивный человек ведь слеп лишь на самое близкое, что знает даже дурак. И вот эта наивность, минуя близкое, всем видимое, может дать зрение на более далекое, во всяком случае, такое, чего обыкновенно не видят. Но если наивность прошла, то вернуть ее так же невозможно, как девственность.
Поразительная неудача на охоте, и думаю, это от наших внутренних неудач: у Пети вышла ерунда, и это передается мне и расстраивает. Вечером приехали в Загорск.
Ничего я нового не узнал, просто поговорил на тему «ослиные уши», и вдруг стало все ясно: и почему китайцы сбили японские самолеты, и почему «полетел» старый наркомфин Гринько, и все, о чем ни подумаешь, даже и почему Англия договорилась с фашистами и почему в лесах я лишился своего внимательного спокойствия и т. д. Мы стоим у самого порога мировой катастрофы, если она уже и не началась. И стало занятие литературой таким же пустым делом, как отделка своей квартиры в Москве, «воздушного замка». Вовремя раскрытый заговор и урожай поддержали ход событий, и теперь их уже едва ли что-нибудь остановит.
Дневники дрейфующей станции "Северный Полюс-1"
Иван Папанин, 42 года, начальник станции:
21 августа.
Сегодня у нас традиционный праздник — юбилейный день посадки на лед Северного полюса. Уже три месяца мы живем в нашем ледяном лагере. По этому поводу я приготовил к обеду сладкое блюдо. Перед обедом мы выпили по рюмке коньяку.
Эти дни мы так много работали, что руки и тело ноют. Когда сегодня вернулись после расчистки аэродрома в палатку и присели отдохнуть, не прошло и получаса, как все заснули.
Проснувшись, я взглянул на ребят и невольно рассмеялся: каждый спал в той же позе и на том же месте, куда сел отдохнуть. Решил всех разбудить. Это не так-то легко удалось: после тяжелых трудов и зверской усталости, которая сейчас всех нас охватывает, братки пробуждаются лишь от долгих криков и увещеваний. Наконец-то ребята проснулись, разделись, забрались в спальные мешки и снова заснули крепким сном.
Мы все заняты судьбой экипажа самолета Леваневского. Наша радиостанция непрерывно следит за эфиром, и потому никакой связи с семьями у нас в последние дни нет. Ребята немного нервничают: мы привыкли часто получать сообщения из дома. У Петровича родилась дочь, но он даже не знает, какое ей дали имя. Все мы его успокаиваем:
— Ничего, плохо не назовут...
Эрнст Кренкель, 33 года, радист:
21 августа.
Прошло четверть года со дня нашей высадки на полюс. Это уже хороший срок! Засыпая, развел в мешке целую арифметику с календарем. Из Москвы мы улетели пять месяцев назад. Через месяц — полгода. 29 августа будем отмечать сто дней нашего пребывания на льду. Это тоже хорошая дата!
7 ноября будет, очевидно, половина нашего сидения. Предстоит самая тяжелая пора — ночь и мороз. Зато мы уже привыкли к обстановке. Приятно, что с наступлением светлого времени нас будут снимать. Из района полюса мы уйдем, опустимся к самому Шпицбергену и как полярная станция потеряем свое значение. Все эти расчеты и подсчеты показывают, что я немного устал. Сказывается то, что я не отдыхал после Северной Земли и изрядно соскучился по дому, семье, уюту.
Утром расчищали аэродром. Обед был праздничный: перловый суп, «свежая» рыба, молочный кисель и ликер. Рыба явно не свежая. Восторгались ею мало, ели и того меньше. Больше понравился молочный кисель. Сварил ликер. В коньяк подлил немного воды, лимонного соку и много сахару. Кое-как отбил коньячный вкус. Напиток пользовался успехом.