22 августа. Игорь Юрков
ИГРА ВРЕМЕНИ
То же золото, тот же вечер,
И у нас в крови их пенье.
Волны тепла обдают твои плечи,
Как звучащие тени.
И время – художник: ещё холсты
Твой образ хранят меж нами,
И ничем на свете не смоешь ты
Так называемую память.
Примерив скрипку, через газон
Шагает высокий с маком в руке,
Вот, кажется, разломается он
Надвое, как тень на песке.
На что ему под крышей эти холсты?
Куда ему, длинному, деться?
Глядит он сквозь сумерки, сквозь цветы
Прямо в твоё детство.
И ты вспоминаешь: это же сон,
Такой же всё он, тот самый мак,
Так же пусть улыбается он,
Застёгивая свой пиджак.
Но, захлопнув крышку часов, – закрывает
Окно в звёзды отец
И шепчет: «Летучая мышь мешает
Союзу двух сердец.
Маки – я продолжаю – служат
Продуктом сумерек и спальни,
Они качаются, а ваша дружба
Переходит в трансцендентальное.
Я представляю себе их в бокале:
Их листики бумажные
Выделяют горький сок печали
И забвения даже».
Отец исчезает. Липы, лепеча,
Склоняются за пределы возможного,
И в жаркой ночи трещит свеча,
Золотая, как твоя кожа.
«Забвение» – слово, как тяжёлый груз,
Тебе ничего не говорит,
Ты можешь забыть на время, пусть,
Но совсем не можешь забыть.
Груз падает в воду, рождая круги:
Круг – воспоминание, круг – ложь…
Груз и вода меж собой враги,
А враги есть одно и то же.
Значит, забвенья вовсе нет,
Есть свеча, есть ночь, есть холсты,
Они белы как лунный свет
И для него пусты.
Но я возражаю – нет, нет,
Не смоешь свой образ ты.
Примерив скрипку, через газон
Идёт высокий с маком в руке. –
Вечер смеркается, навевая сон,
Комар поёт на его виске.
Она встаёт навстречу господину,
Шагает через свои двадцать лет.
Я выбегаю. –
Какой синий
День! Кругом никого нет.
Но как же это? – Я растерянно
Гляжу на почерк свой,
Ещё и сейчас не вполне уверен,
Что не виделся с тобой.
22 августа 1927, Игорь Юрков.
То же золото, тот же вечер,
И у нас в крови их пенье.
Волны тепла обдают твои плечи,
Как звучащие тени.
И время – художник: ещё холсты
Твой образ хранят меж нами,
И ничем на свете не смоешь ты
Так называемую память.
Примерив скрипку, через газон
Шагает высокий с маком в руке,
Вот, кажется, разломается он
Надвое, как тень на песке.
На что ему под крышей эти холсты?
Куда ему, длинному, деться?
Глядит он сквозь сумерки, сквозь цветы
Прямо в твоё детство.
И ты вспоминаешь: это же сон,
Такой же всё он, тот самый мак,
Так же пусть улыбается он,
Застёгивая свой пиджак.
Но, захлопнув крышку часов, – закрывает
Окно в звёзды отец
И шепчет: «Летучая мышь мешает
Союзу двух сердец.
Маки – я продолжаю – служат
Продуктом сумерек и спальни,
Они качаются, а ваша дружба
Переходит в трансцендентальное.
Я представляю себе их в бокале:
Их листики бумажные
Выделяют горький сок печали
И забвения даже».
Отец исчезает. Липы, лепеча,
Склоняются за пределы возможного,
И в жаркой ночи трещит свеча,
Золотая, как твоя кожа.
«Забвение» – слово, как тяжёлый груз,
Тебе ничего не говорит,
Ты можешь забыть на время, пусть,
Но совсем не можешь забыть.
Груз падает в воду, рождая круги:
Круг – воспоминание, круг – ложь…
Груз и вода меж собой враги,
А враги есть одно и то же.
Значит, забвенья вовсе нет,
Есть свеча, есть ночь, есть холсты,
Они белы как лунный свет
И для него пусты.
Но я возражаю – нет, нет,
Не смоешь свой образ ты.
Примерив скрипку, через газон
Идёт высокий с маком в руке. –
Вечер смеркается, навевая сон,
Комар поёт на его виске.
Она встаёт навстречу господину,
Шагает через свои двадцать лет.
Я выбегаю. –
Какой синий
День! Кругом никого нет.
Но как же это? – Я растерянно
Гляжу на почерк свой,
Ещё и сейчас не вполне уверен,
Что не виделся с тобой.
22 августа 1927, Игорь Юрков.