27 августа 1942-го года
в дневниках
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, политработник, Ленинград:
27 августа.
Бодр... Пишу две листовки о летчиках — Преображенском и Хохлове. Пишу очерк в «Известия».
Сводка Западного и Калининского фронтов. Прорван немецкий фронт!.. Наши окружили Ржев, бои в городе; продвижение на 40—50 километров в глубину немецкой обороны. Признаки хорошие...
Вот для нас и радость, вот и «второй фронт» собственного изготовления. Немцам будет трудно!
...Работали над первым актом, вчерне набросали его. Ряд забавных мест. Сами хохотали. Выйдет! Сделали схематические записи для второго акта. Там надо сочетать и юмор, и драму. Съели по репке, по кусочку белой свеклы и брюкву. Вкусно... После казарменного положения так отдыхают и тело, и душа...
Был в мастерской у С.К. «Уход подводной лодки в море» сделан ею с настроением, хорошо...
Вечером набросал черновик статьи «О нашей газете»; надо взбудоражить балтийских читателей. Писал и вспомнил свою статью на эту же тему осенью 1922 года. В «Красной звезде» мой очерк «Голос сердца» — о письмах ленинградцев.
Температура воздуха несколько снизилась.
Ночью вспышки — стрельба морских батарей.
Вера Инбер, поэт, 52 года, Ленинград:
27 августа.
Наши войска на Западном и Калининском фронтах прорвали вражескую оборону и отбросили немцев на 45 километров. У них убито 45 000, наши трофеи огромны. На юге тоже как будто лучше, во всяком случае не хуже. А ведь мы вчера боялись за Сталинград.
Это сообщение передавали по радио. Когда диктор произнес: «В последний час!» — я сразу по голосу поняла, что будет нечто необычное.
Удивительно, как меняются лица в зависимости от сводки. Сегодня все как будто спрыснуты живой водой, Евфросинья Ивановна вошла сияющая:
— Немца потеснили!
В Кронштадт едем сегодня. Катером, прямо от Тучкова моста.
Михаил Пришвин, 69 лет, Ярославская область, Переславль-Залесский район:
27 августа.
...
Узнали от Аникина о нашей победе под Ржевом. Прочитав радиограмму, я сказал теще: — Подумать только, 45 тысяч убитых! Я хотел этим ей представить размер нашей победы. Но теща, не поняв меня, и упустив из виду обстановку, в присутствии военного комиссара ответила: — 45 тысяч, какой ужас! И когда только эта война кончится.
Кононов, услыхав о победе, сказал: — А все-таки я думаю, после всего, всего, наши, в конце концов, победят. — И, подумав, прибавил: — Ведь в деревне, кто обижен, тот ждет немцев, их наверно не Сталин обидел, а Сталин им добра хотел, и даже не знает, что они обижены. Вы как думаете?
Я думал, что клюнуло на поплавок Рыбникова, и что, конечно, прежде всего, всем хочется какого-нибудь конца, что в нашу победу не верят, но если бы победа, то схватились бы все за победу, и что тут все на чуть-чуть, на волоске...
Давид Самойлов, 22 года, по дороге на фронт после окончания Самаркандского пехотного училища:
27 августа.
Вот она, Россия, вывернула титьки и сидит. Разоренная земля.
Мне грустно. Но люди остаются людьми. Мы ехали вчетвером, нищие, как солдаты. Я продал свои портянки. Мы ели вчетвером. Затем продали – второй и третий. Мы ели вчетвером. Четвертый продал. Но дал нам лишь половину. Наконец повезло третьему. В Чкалове у родных он добыл хлеба и денег. Он дал нам лишь по маленькому кусочку. Откуда-то есть деньги и у второго; в результате я остался на пайке в 160 грамм сухарей и 25 грамм сахару в сутки.
Вот и все.
Нет, я не сдамся, не скисну, не потеряю веру в тот мир, за который пришел сюда! «Горе нам, — говорили мечтатели прошлых времен, — ведь мир противоречит нашей мечте!»
«Горе тому миру, — говорят люди сорокового года. – Горе тому миру, который противоречит нашей мечте!»
Лидия Чуковская, 35 лет, Ташкент (А.А. - Анна Ахматова):
27 августа.
Энтерит. Опять было 40°. А всё попугаи.
Книжку А.А. вычеркнули из плана. Мы обе давно были к этому готовы. И все же — грустно.
Она еще не знает. Но догадывается — давно.
Хуже всего, что денег не будет.
__
Вчера — 39.7 — вдруг пошли стихи (потому что на минуту оторвалась от либретто, укладываясь в постель).
И синие глаза мои
Старушечьи, но молодые,
И руки вольные мои,
Готовые служить России, —
Никто не пожалеет вас...
Всё бил их бог, слезами налил,
от пытки спас
И умирать в Ташкент отправил.
Скоро будет и второе — о хрупкости.
Как я боюсь, что я — Есенин относительно Блока. Лобовое и упрощенное раскрытие того, что у нее сложно.
Тимофей Лядский, 29 лет, лётчик Ил-2, Кимры, Тверская область:
27 августа.
Вот уже более 10 дней как абсолютно ничего не делаю: нет бензина... Только сегодня по радио сообщили, что началось, примерно месяц тому назад, наступление на Западном и нашем, Калининском, фронтах. Сегодня передавали почти подробности боев за Зубцов, Погорелое, Городище и Ржев. Я участвовал в боях только под Ржевом. Может, эту передачу слышал кто-нибудь из моих близких и догадался, где я воюю.
Положение на юге очень плохое. Немцы реализуют свой план. Кавказский хребет будет для них не очень сложной преградой. Нефти у нас останется мало. Борьба еще более осложнится.
Война обойдется очень дорого. Мы до ее завершения не доживем.
А пока в Кимрах очень хорошо. Много девушек и мало парней. Им, бедным девушкам, скучно, не с кем развлечься. Как они пристально смотрят на нас, летчиков... Хожу частенько на танцы. Очень нравится. Наверное, потому, что в своей жизни лучшего не видел.
Водочки здесь немного: отстояв очередь, купишь по цене 70 рублей за литр, а с рук — за 500 рублей. Но денег нет.
Получил от Груни письмо. Второе за 5 месяцев! Но оно меня не только обрадовало, но и опечалило. У Груни язва желудка. Это серьезно. Послал ей 2500 рублей, но до сих пор она получила только 1000. Кроме того, очень страдает душевно: ждет меня... Но чем я могу утешить? Война рушит все. Лучше бы она меня забыла, пока не поздно. Но она не из таких.
Имел небольшое увлечение. Но все это неинтересно. За 5 месяцев в душе появилось отчаяние, чувствую себя обреченным на смерть.
Мой друг Борис развлекался в Гари, как будто знал, что погибнет на фронте.
.
Георгий Славгородский, школьный учитель, 28 лет, сержант, Сталинградская область:
27 августа 1942 г. Вчера было зашевелились переменить позиции всей дивизии, но ничего из этого не вышло. Стоим на месте. Наш штаб расположен в курене старого казака. Нина, ушлая и приличная женщина — одним словом, казачка, готовит завтрак и ужин нашему начальству. Старшина Балмышев таскает ей продукты, он ревниво кормит комсостав, стараясь, чтобы и крошки нам не попало. А нам попадает. Мне противен этот тип болтливого, угодничающего, двуличного человека. Я понравился хозяйке, и она продает мне за деньги молоко, называет меня по имени, а сынишка называет меня «своим казаком» (другой хозяйке). Наш штаб является защитником южной окраины хутора: на нашем счету три спасенные телки. Сегодня наскочили на какого-то законного мародера и, т. к. он равный в звании с нашим командиром дивизиона, они с удовольствием оскорбляли друг друга. Вчера у меня состоялось две беседы — с Кузнецовым и с Рютиным:
а) о разговорах;
б) за что нас бьют;
в) мысли о войне и о себе.
Письмо Белякову, письмо в редакцию, работал ассистентом у Мизгирева но обработке фотоснимков. Проявили своими силами, а печатать пошли в клуб дивизии, но напрасный труд: у них нет лампочки. Пришли и вечером стали печатать без увеличения, ручным способом, но поднялась суматоха по подготовке к переезду. Совершили туда ночную и оттуда дневную прогулку в совхоз Котлубань. Мне без шинели было холодно, и я завернулся в одеяло. Машины шли плохо: глохли, не тянули. Все торопятся, каждому не хочется быть мишенью для немецких самолетов. Мы сумели протолкнуть свои машины на руках и выехали на южную окраину поселка занимать огневые позиции. Я ехал на машине Аксенова. Он всю ночь хлопотал у машины, и беспокоило, что приедем на место днем, некогда будет окопаться. Мне было жалко видеть его обреченную фигуру. И действительно, приехали на место уже на восходе солнца, наскоро расставили пушки у земляных ангар и наблюдали за то и дело появляющимися немецкими самолетами, за воздушным боем между нашими истребителями и немецкими бомбардировщиками, любуясь и восхищаясь искусством наших летчиков. По указанию Окорокова отыскал на территории эвакуированного аэродрома блиндаж для штаба. Устроились хорошо, отдельные блиндажики оборудованные для командира, комиссара и начальника штаба. Я с радистами, разведчиками и связными от батарей занял самый большой подвальчик (укрытие), добавили соломы, установили и развернули рацию и легли отдыхать. Спали крепким, без сновидений, сном под шум степного ветра, а когда проснулись, то поступило распоряжение — вернуться на старые позиции. По дороге плетутся измученные, раненые люди или отбившиеся. Какие-то беловали павшую при бомбежке лошадь. Смотря на них, горько сознавать, что может и тебя постигнуть такая участь. Приятно было смотреть на наши танки, лязгавшие гусеницами и визжащие моторами по обочинам дорог, и смешно сопоставлять их размеры с размерами наших пушек-истребителей, подобных им. Приятно было наблюдать (заметить) за Окороковым, за развратным и не очень грамотным командиром, но деловым и русским человеком. Как хорошо, что и в таком человеке есть русский дух. Я рад. Неприятно было слушать рассказ о подстреленном своем человеке ночью Беевым. Хотя, может быть, он заработал этой участи. Неприятно было наблюдать самолетобоязнь расчета Аксенова на обратном пути, а от Аксенова я этого не ожидал. И опять мне было жалко его. На старом месте в стороне от событий. Размышляю, поучаю, оглядываюсь на пройденный путь
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, политработник, Ленинград:
27 августа.
Бодр... Пишу две листовки о летчиках — Преображенском и Хохлове. Пишу очерк в «Известия».
Сводка Западного и Калининского фронтов. Прорван немецкий фронт!.. Наши окружили Ржев, бои в городе; продвижение на 40—50 километров в глубину немецкой обороны. Признаки хорошие...
Вот для нас и радость, вот и «второй фронт» собственного изготовления. Немцам будет трудно!
...Работали над первым актом, вчерне набросали его. Ряд забавных мест. Сами хохотали. Выйдет! Сделали схематические записи для второго акта. Там надо сочетать и юмор, и драму. Съели по репке, по кусочку белой свеклы и брюкву. Вкусно... После казарменного положения так отдыхают и тело, и душа...
Был в мастерской у С.К. «Уход подводной лодки в море» сделан ею с настроением, хорошо...
Вечером набросал черновик статьи «О нашей газете»; надо взбудоражить балтийских читателей. Писал и вспомнил свою статью на эту же тему осенью 1922 года. В «Красной звезде» мой очерк «Голос сердца» — о письмах ленинградцев.
Температура воздуха несколько снизилась.
Ночью вспышки — стрельба морских батарей.
Вера Инбер, поэт, 52 года, Ленинград:
27 августа.
Наши войска на Западном и Калининском фронтах прорвали вражескую оборону и отбросили немцев на 45 километров. У них убито 45 000, наши трофеи огромны. На юге тоже как будто лучше, во всяком случае не хуже. А ведь мы вчера боялись за Сталинград.
Это сообщение передавали по радио. Когда диктор произнес: «В последний час!» — я сразу по голосу поняла, что будет нечто необычное.
Удивительно, как меняются лица в зависимости от сводки. Сегодня все как будто спрыснуты живой водой, Евфросинья Ивановна вошла сияющая:
— Немца потеснили!
В Кронштадт едем сегодня. Катером, прямо от Тучкова моста.
Михаил Пришвин, 69 лет, Ярославская область, Переславль-Залесский район:
27 августа.
...
Узнали от Аникина о нашей победе под Ржевом. Прочитав радиограмму, я сказал теще: — Подумать только, 45 тысяч убитых! Я хотел этим ей представить размер нашей победы. Но теща, не поняв меня, и упустив из виду обстановку, в присутствии военного комиссара ответила: — 45 тысяч, какой ужас! И когда только эта война кончится.
Кононов, услыхав о победе, сказал: — А все-таки я думаю, после всего, всего, наши, в конце концов, победят. — И, подумав, прибавил: — Ведь в деревне, кто обижен, тот ждет немцев, их наверно не Сталин обидел, а Сталин им добра хотел, и даже не знает, что они обижены. Вы как думаете?
Я думал, что клюнуло на поплавок Рыбникова, и что, конечно, прежде всего, всем хочется какого-нибудь конца, что в нашу победу не верят, но если бы победа, то схватились бы все за победу, и что тут все на чуть-чуть, на волоске...
Давид Самойлов, 22 года, по дороге на фронт после окончания Самаркандского пехотного училища:
27 августа.
Вот она, Россия, вывернула титьки и сидит. Разоренная земля.
Мне грустно. Но люди остаются людьми. Мы ехали вчетвером, нищие, как солдаты. Я продал свои портянки. Мы ели вчетвером. Затем продали – второй и третий. Мы ели вчетвером. Четвертый продал. Но дал нам лишь половину. Наконец повезло третьему. В Чкалове у родных он добыл хлеба и денег. Он дал нам лишь по маленькому кусочку. Откуда-то есть деньги и у второго; в результате я остался на пайке в 160 грамм сухарей и 25 грамм сахару в сутки.
Вот и все.
Нет, я не сдамся, не скисну, не потеряю веру в тот мир, за который пришел сюда! «Горе нам, — говорили мечтатели прошлых времен, — ведь мир противоречит нашей мечте!»
«Горе тому миру, — говорят люди сорокового года. – Горе тому миру, который противоречит нашей мечте!»
Лидия Чуковская, 35 лет, Ташкент (А.А. - Анна Ахматова):
27 августа.
Энтерит. Опять было 40°. А всё попугаи.
Книжку А.А. вычеркнули из плана. Мы обе давно были к этому готовы. И все же — грустно.
Она еще не знает. Но догадывается — давно.
Хуже всего, что денег не будет.
__
Вчера — 39.7 — вдруг пошли стихи (потому что на минуту оторвалась от либретто, укладываясь в постель).
И синие глаза мои
Старушечьи, но молодые,
И руки вольные мои,
Готовые служить России, —
Никто не пожалеет вас...
Всё бил их бог, слезами налил,
от пытки спас
И умирать в Ташкент отправил.
Скоро будет и второе — о хрупкости.
Как я боюсь, что я — Есенин относительно Блока. Лобовое и упрощенное раскрытие того, что у нее сложно.
Тимофей Лядский, 29 лет, лётчик Ил-2, Кимры, Тверская область:
27 августа.
Вот уже более 10 дней как абсолютно ничего не делаю: нет бензина... Только сегодня по радио сообщили, что началось, примерно месяц тому назад, наступление на Западном и нашем, Калининском, фронтах. Сегодня передавали почти подробности боев за Зубцов, Погорелое, Городище и Ржев. Я участвовал в боях только под Ржевом. Может, эту передачу слышал кто-нибудь из моих близких и догадался, где я воюю.
Положение на юге очень плохое. Немцы реализуют свой план. Кавказский хребет будет для них не очень сложной преградой. Нефти у нас останется мало. Борьба еще более осложнится.
Война обойдется очень дорого. Мы до ее завершения не доживем.
А пока в Кимрах очень хорошо. Много девушек и мало парней. Им, бедным девушкам, скучно, не с кем развлечься. Как они пристально смотрят на нас, летчиков... Хожу частенько на танцы. Очень нравится. Наверное, потому, что в своей жизни лучшего не видел.
Водочки здесь немного: отстояв очередь, купишь по цене 70 рублей за литр, а с рук — за 500 рублей. Но денег нет.
Получил от Груни письмо. Второе за 5 месяцев! Но оно меня не только обрадовало, но и опечалило. У Груни язва желудка. Это серьезно. Послал ей 2500 рублей, но до сих пор она получила только 1000. Кроме того, очень страдает душевно: ждет меня... Но чем я могу утешить? Война рушит все. Лучше бы она меня забыла, пока не поздно. Но она не из таких.
Имел небольшое увлечение. Но все это неинтересно. За 5 месяцев в душе появилось отчаяние, чувствую себя обреченным на смерть.
Мой друг Борис развлекался в Гари, как будто знал, что погибнет на фронте.
.
Георгий Славгородский, школьный учитель, 28 лет, сержант, Сталинградская область:
27 августа 1942 г. Вчера было зашевелились переменить позиции всей дивизии, но ничего из этого не вышло. Стоим на месте. Наш штаб расположен в курене старого казака. Нина, ушлая и приличная женщина — одним словом, казачка, готовит завтрак и ужин нашему начальству. Старшина Балмышев таскает ей продукты, он ревниво кормит комсостав, стараясь, чтобы и крошки нам не попало. А нам попадает. Мне противен этот тип болтливого, угодничающего, двуличного человека. Я понравился хозяйке, и она продает мне за деньги молоко, называет меня по имени, а сынишка называет меня «своим казаком» (другой хозяйке). Наш штаб является защитником южной окраины хутора: на нашем счету три спасенные телки. Сегодня наскочили на какого-то законного мародера и, т. к. он равный в звании с нашим командиром дивизиона, они с удовольствием оскорбляли друг друга. Вчера у меня состоялось две беседы — с Кузнецовым и с Рютиным:
а) о разговорах;
б) за что нас бьют;
в) мысли о войне и о себе.
Письмо Белякову, письмо в редакцию, работал ассистентом у Мизгирева но обработке фотоснимков. Проявили своими силами, а печатать пошли в клуб дивизии, но напрасный труд: у них нет лампочки. Пришли и вечером стали печатать без увеличения, ручным способом, но поднялась суматоха по подготовке к переезду. Совершили туда ночную и оттуда дневную прогулку в совхоз Котлубань. Мне без шинели было холодно, и я завернулся в одеяло. Машины шли плохо: глохли, не тянули. Все торопятся, каждому не хочется быть мишенью для немецких самолетов. Мы сумели протолкнуть свои машины на руках и выехали на южную окраину поселка занимать огневые позиции. Я ехал на машине Аксенова. Он всю ночь хлопотал у машины, и беспокоило, что приедем на место днем, некогда будет окопаться. Мне было жалко видеть его обреченную фигуру. И действительно, приехали на место уже на восходе солнца, наскоро расставили пушки у земляных ангар и наблюдали за то и дело появляющимися немецкими самолетами, за воздушным боем между нашими истребителями и немецкими бомбардировщиками, любуясь и восхищаясь искусством наших летчиков. По указанию Окорокова отыскал на территории эвакуированного аэродрома блиндаж для штаба. Устроились хорошо, отдельные блиндажики оборудованные для командира, комиссара и начальника штаба. Я с радистами, разведчиками и связными от батарей занял самый большой подвальчик (укрытие), добавили соломы, установили и развернули рацию и легли отдыхать. Спали крепким, без сновидений, сном под шум степного ветра, а когда проснулись, то поступило распоряжение — вернуться на старые позиции. По дороге плетутся измученные, раненые люди или отбившиеся. Какие-то беловали павшую при бомбежке лошадь. Смотря на них, горько сознавать, что может и тебя постигнуть такая участь. Приятно было смотреть на наши танки, лязгавшие гусеницами и визжащие моторами по обочинам дорог, и смешно сопоставлять их размеры с размерами наших пушек-истребителей, подобных им. Приятно было наблюдать (заметить) за Окороковым, за развратным и не очень грамотным командиром, но деловым и русским человеком. Как хорошо, что и в таком человеке есть русский дух. Я рад. Неприятно было слушать рассказ о подстреленном своем человеке ночью Беевым. Хотя, может быть, он заработал этой участи. Неприятно было наблюдать самолетобоязнь расчета Аксенова на обратном пути, а от Аксенова я этого не ожидал. И опять мне было жалко его. На старом месте в стороне от событий. Размышляю, поучаю, оглядываюсь на пройденный путь