3 сентября 1942-го года
в стихах и в дневниковой прозе.
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, политработник, Ленинград:
3 сентября.
...Написал черновик второго акта пьесы. Этот акт и третий — решил и написал (в основном) я. Крон пишет первый акт — более комедийного плана.
Сегодня был отличный обед: два бокала вина, семга, зелень, борщ и каша с консервами, компот, папиросы, печенье. Народ удивлен, оживлен. Секрет раскрылся: уходит заведующий салоном и кают-компанией и на прощанье «раздает» сэкономленный им запас... Если бы эти завы почаще уходили!
В 2 часа дня поехал во Флотский экипаж. Там прибыло пополнение до тысячи пятисот девушек для работ саперами, шоферами, связистами и пр. На 85 процентов — колхозная молодежь Молотовской области, с Урала. Здоровые, ширококостные... Собрались в клубе. Охотно провел доклад-беседу. Рассказал им о героизме флотской молодежи... Ряд примеров насторожил аудиторию, тихие девичьи «ах». (Рассказ о подвиге и смерти Александра Закусова...) После доклада — фильм...
Давид Самойлов, начинающий поэт, 22 года, по прибытию в фронтовую полосу:
3 сентября.
На пятнадцатый день пути прибыли в Тихвин. Проездом забегал в Москву. Утром варили концентраты. Затем нас вывели за станцию: метрах в 400 — поле сражения. Неубранные трупы, каски, патроны, воронки, гранаты.
И теперь стихи:
***
Не знаю, кто из нас тут при чем
и что за странное увлеченье,
что наше чувство обречем
на одиночное заключенье.
И как же вытерпеть я мог,
как отнял у языка свободу,
что грешное слово – под замок,
а ключ со всеми концами – в воду?
И все-таки немой допрос,
и при прямом посредстве
огромных глаз и косых угроз
испытаны все тревоги следствий.
И нам с тобою самосуд
и запирательство! Ну не дети ль?
И что за процесс, когда я тут
и обвиняемый, и свидетель,
и обвинитель, и судья,
и стражник? И пока ты
еще не явилась, нанялся я
к себе же в адвокаты.
Негласно! Сколько же голосов
присяжных теперь уже наготове!
Но язык тяжелеет, как засов,
на первом и на последнем слове.
И наши встречи – головой
кивок, такой подъяремный,
как будто при нас обоих конвой
на краткой прогулке тюремной.
Не знаю, кто из нас тут при чем
и что это за преувеличьенье,
что нашу любовь мы обречем
на одиночное заключенье.
3 сентября 1942 – 1962, Сергей Петров
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, политработник, Ленинград:
3 сентября.
...Написал черновик второго акта пьесы. Этот акт и третий — решил и написал (в основном) я. Крон пишет первый акт — более комедийного плана.
Сегодня был отличный обед: два бокала вина, семга, зелень, борщ и каша с консервами, компот, папиросы, печенье. Народ удивлен, оживлен. Секрет раскрылся: уходит заведующий салоном и кают-компанией и на прощанье «раздает» сэкономленный им запас... Если бы эти завы почаще уходили!
В 2 часа дня поехал во Флотский экипаж. Там прибыло пополнение до тысячи пятисот девушек для работ саперами, шоферами, связистами и пр. На 85 процентов — колхозная молодежь Молотовской области, с Урала. Здоровые, ширококостные... Собрались в клубе. Охотно провел доклад-беседу. Рассказал им о героизме флотской молодежи... Ряд примеров насторожил аудиторию, тихие девичьи «ах». (Рассказ о подвиге и смерти Александра Закусова...) После доклада — фильм...
Давид Самойлов, начинающий поэт, 22 года, по прибытию в фронтовую полосу:
3 сентября.
На пятнадцатый день пути прибыли в Тихвин. Проездом забегал в Москву. Утром варили концентраты. Затем нас вывели за станцию: метрах в 400 — поле сражения. Неубранные трупы, каски, патроны, воронки, гранаты.
И теперь стихи:
***
Не знаю, кто из нас тут при чем
и что за странное увлеченье,
что наше чувство обречем
на одиночное заключенье.
И как же вытерпеть я мог,
как отнял у языка свободу,
что грешное слово – под замок,
а ключ со всеми концами – в воду?
И все-таки немой допрос,
и при прямом посредстве
огромных глаз и косых угроз
испытаны все тревоги следствий.
И нам с тобою самосуд
и запирательство! Ну не дети ль?
И что за процесс, когда я тут
и обвиняемый, и свидетель,
и обвинитель, и судья,
и стражник? И пока ты
еще не явилась, нанялся я
к себе же в адвокаты.
Негласно! Сколько же голосов
присяжных теперь уже наготове!
Но язык тяжелеет, как засов,
на первом и на последнем слове.
И наши встречи – головой
кивок, такой подъяремный,
как будто при нас обоих конвой
на краткой прогулке тюремной.
Не знаю, кто из нас тут при чем
и что это за преувеличьенье,
что нашу любовь мы обречем
на одиночное заключенье.
3 сентября 1942 – 1962, Сергей Петров