4 сентября 1942-го года
в дневниках
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, политработник, Ленинград:
4 сентября.
Проснулись в 9 часов. Открыли шторы — солнце, сад... Отлично... Завтрак: по кусочку цветной капусты с огорода Матюшиной, кофе, поджаренный хлеб... Весело... Мы перекидываемся словами, зубоскалим...
Сел и сразу написал третий акт. Работа напомнила мне чем-то 1930 год, лето, залпом написанный «Последний решительный» с его политическим устремлением, музыкальными номерами, пародиями, монологами, эмоциями. Вещь будет!
В 12 часов 15 минут приехал по нашему приглашению товарищ Янет — художественный руководитель Театра музкомедии. Краткая вводная беседа; я обрисовал обстановку, некоторые образы; все настроились... Крон прочел вводную часть первого акта... Я подхватил... Первые реакции взвешивающего, скептического, бывалого Янета — он все берет «на зуб». Читаю второй акт, мой любимый. Пьеса нашлась от мгновенной идеи дать флотскую песнь «Раскинулось море широко» в драматургическом решении. Я тогда же театру — в начале августа — об этом сказал.
Читал я в своем стиле, на полном накале. Сам взволновался... Янет был захвачен... Почти до слез... Краткий перерыв. Читал я с подъемом и сам себе, до конца, раскрывал суть, образы, музыкальную и духовную ткань пьесы... Прочел третий акт — все шло хорошо. Читал два с четвертью часа.
Янет:
— Замечательная вещь, это музыкальная поэма... Это о Ленинграде!..
Жал руки, вскакивал... Словом, был взят...
Давно я не испытывал такого удовольствия... Десять лет я не писал пьес. Все отдал кинематографии... Сколько она сожрала моих сил! Куда делись «Мы, русский народ», «Первая Конная», «Бессарабия»? Хорошо, что хоть «Мы из Кронштадта» и «Испания» вышли на экран...
— Музыку мы, конечно, поручим флотским композиторам... Декорации — Софье Касьяновне Вишневецкой. Она знает, сделает... Вы по-своему повернули жанр, у нас такого не было.
Приятное ощущение успеха...
...Азаров, Крон и я выпускаем шутливый «Боевой листок» — «соединения» трех авторов... Подхлестываем сами себя... Сегодня попало Азарову.
Вера Инбер, поэт, 52 года, Кронштадт.
4 сентября.
Написала для заграницы очерк о летчиках. Вот он:
АСС
Читальня летчиков помещалась в бревенчатом домике в лесу. Журналы на столе пахли хвоей. По стенам висели плакаты. На одном из них был изображен знаменитый асс, гвардии старший лейтенант Петров. Кожаный шлем обрамлял мужественное и суровое лицо. На вид Петрову было лет тридцать. Под портретом значился послужной список летчика: 500 боевых вылетов, 50 воздушных боев. Сбил самостоятельно 5 фашистских машин. Штурмовок — 30. Разведок — 40. Отражений — 36.
— Мне хотелось бы побеседовать с Петровым, если он свободен, — сказала я сопровождавшему меня полковнику.
— Вам повезло, — ответил тот. — Петров сегодня свободен. Сейчас я пришлю его к вам.
Оставшись одна, я, стоя на пороге домика, оглядывала аэродром, со всех сторон окруженный лесом. Звено дежурных истребителей казалось группой стрекоз на громадном лугу. Было совершенно тихо, только из глубины синего осеннего неба доносилось стрекотанье.
Время шло. Петров не показывался. Два молодых летчика прошли мимо, оживленно беседуя. Прошел механик в комбинезоне. Прошел какой-то совсем юный голубоглазый мальчик с ямкой на подбородке. Рыжий пес, сопровождавший его, подбежал ко мне.
— Геббельс, назад! — крикнул юный летчик.
— Почему «Геббельс»? — спросила я.
— Вот и я спрашиваю — почему? — подхватил летчик. — Черт знает что такое. Испоганили суку. А она уже привыкла к этому имени.
Летчик остановился близ меня. Мы помолчали.
— Не знаю, как быть, — сказала я. — Жду одного человека, а у меня времени уже мало.
— Вот и я, — вздохнул летчик, — и у меня тоже времени немного. Полковник сказал, чтобы я шел в читальню. А для чего — не сказал.
— Позвольте, так это вы и есть Петров? — воскликнула я.
— Точно.
— Асс?
— Так меня называют.
Я невольно оглянулась на плакат, сравнивая портрет с оригиналом. Сходство между ними было, но такое, какое бывает между двоюродными братьями, различными по возрасту.
— Это я, — сказал Петров. — Только я там немного старше.
— Да, немного, — согласилась я, скрывая улыбку. — А сколько вам, простите, лет?
— Двадцать один. — Он сделал небольшую паузу и закончил: — Скоро будет.
И тогда я поняла, что фотограф, смущенный необыкновенной молодостью асса, умышленно состарил его.
— Товарищ Петров, расскажите мне, как вы воюете.
От природы ли вы так геройски смелы или вы тренировали себя?
Петров присел на пенек. Сука Геббельс раболепно растянулась у его ног.
— Мне трудно ответить на ваш вопрос. Смелость… геройство, об этом я совсем не думаю. Я вылетаю, чтобы бить врагов. Вот о чем я думаю. И я их бью. Для этого я на все готов. И не только я. Зимой мы обычно летаем в масках и очках. Это предохраняет от холода, но уменьшает видимость. Прошлой зимой мы летали без масок и без очков.
— А кто это придумал так летать?
— Один из нас.
— Быть может, вы сами?
— Это неважно. Важно только, что таким образом мы повысили свою боеспособность. Зимой вообще приходилось туго. Бывало так, что мы сутками не отходили ни на шаг от машины. Даже спали на плоскости крыла. Неприятельские самолеты были сильнее нас в воздухе. Куда бы они ни летали, они считали своим долгом пройти над нами и сбросить сюда бомбы.
— А теперь?
— А теперь они делают большой крюк, только бы миновать нас.
— Расскажите о каком-нибудь из ваших вылетов.
— Недавно я дрался с двумя «мессершмиттами-109». Одного я сразу срубил. Второго я все водил от облачка к облачку. Вынырну — скроюсь. Вынырну — скроюсь. Довел его до такого состояния, что он потерял терпение и допустил грубую ошибку: подставил мне слишком большую площадь для удара. Я срубил и его и стал уходить. Но вдруг смотрю — ах ты, боже мой! — наш парашютист в воздухе висит. А летчик из третьего «мессершмитта» стреляет по парашюту из автомата. Тогда я повернул обратно и заставил фрица пуститься наутек. Срубить его я не мог. Я сам уже был подбит, да и горючего было совсем мало.
— А как вы думаете, фриц тоже спас бы таким образом своего товарища?
— Из показаний пленных летчиков мы знаем, что за каждый сбитый наш самолет они получают деньги. Понимаете? Деньги. Фашисту бы только сбить нашу машину и побежать к казначею. А за парашютиста своего он ничего не получает. Вот как они воюют. Гадины. Звери продажные.
Петров встал. Голубые глаза юноши потемнели. Глубокие складки появились в углах рта. Жилы на шее напряглись.
Асс Петров стоял передо мной таким, каким он был на портрете.
[Наше литературное выступление происходило в кают-компании, где было тепло, даже жарко от близости машинного отделения и от количества народа, пришедшего послушать нас.
Город в целом — настоящее морское гнездо. На улицах очень мало женщин. Со двора Дома флота в одном из окон видна рыба, распяленная лучинами: белокурая актриса фронтовой бригады вялит на солнышке сига, полученного от благодарных слушателей.
А слушатели здесь действительно благодарные.]
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, политработник, Ленинград:
4 сентября.
Проснулись в 9 часов. Открыли шторы — солнце, сад... Отлично... Завтрак: по кусочку цветной капусты с огорода Матюшиной, кофе, поджаренный хлеб... Весело... Мы перекидываемся словами, зубоскалим...
Сел и сразу написал третий акт. Работа напомнила мне чем-то 1930 год, лето, залпом написанный «Последний решительный» с его политическим устремлением, музыкальными номерами, пародиями, монологами, эмоциями. Вещь будет!
В 12 часов 15 минут приехал по нашему приглашению товарищ Янет — художественный руководитель Театра музкомедии. Краткая вводная беседа; я обрисовал обстановку, некоторые образы; все настроились... Крон прочел вводную часть первого акта... Я подхватил... Первые реакции взвешивающего, скептического, бывалого Янета — он все берет «на зуб». Читаю второй акт, мой любимый. Пьеса нашлась от мгновенной идеи дать флотскую песнь «Раскинулось море широко» в драматургическом решении. Я тогда же театру — в начале августа — об этом сказал.
Читал я в своем стиле, на полном накале. Сам взволновался... Янет был захвачен... Почти до слез... Краткий перерыв. Читал я с подъемом и сам себе, до конца, раскрывал суть, образы, музыкальную и духовную ткань пьесы... Прочел третий акт — все шло хорошо. Читал два с четвертью часа.
Янет:
— Замечательная вещь, это музыкальная поэма... Это о Ленинграде!..
Жал руки, вскакивал... Словом, был взят...
Давно я не испытывал такого удовольствия... Десять лет я не писал пьес. Все отдал кинематографии... Сколько она сожрала моих сил! Куда делись «Мы, русский народ», «Первая Конная», «Бессарабия»? Хорошо, что хоть «Мы из Кронштадта» и «Испания» вышли на экран...
— Музыку мы, конечно, поручим флотским композиторам... Декорации — Софье Касьяновне Вишневецкой. Она знает, сделает... Вы по-своему повернули жанр, у нас такого не было.
Приятное ощущение успеха...
...Азаров, Крон и я выпускаем шутливый «Боевой листок» — «соединения» трех авторов... Подхлестываем сами себя... Сегодня попало Азарову.
Вера Инбер, поэт, 52 года, Кронштадт.
4 сентября.
Написала для заграницы очерк о летчиках. Вот он:
АСС
Читальня летчиков помещалась в бревенчатом домике в лесу. Журналы на столе пахли хвоей. По стенам висели плакаты. На одном из них был изображен знаменитый асс, гвардии старший лейтенант Петров. Кожаный шлем обрамлял мужественное и суровое лицо. На вид Петрову было лет тридцать. Под портретом значился послужной список летчика: 500 боевых вылетов, 50 воздушных боев. Сбил самостоятельно 5 фашистских машин. Штурмовок — 30. Разведок — 40. Отражений — 36.
— Мне хотелось бы побеседовать с Петровым, если он свободен, — сказала я сопровождавшему меня полковнику.
— Вам повезло, — ответил тот. — Петров сегодня свободен. Сейчас я пришлю его к вам.
Оставшись одна, я, стоя на пороге домика, оглядывала аэродром, со всех сторон окруженный лесом. Звено дежурных истребителей казалось группой стрекоз на громадном лугу. Было совершенно тихо, только из глубины синего осеннего неба доносилось стрекотанье.
Время шло. Петров не показывался. Два молодых летчика прошли мимо, оживленно беседуя. Прошел механик в комбинезоне. Прошел какой-то совсем юный голубоглазый мальчик с ямкой на подбородке. Рыжий пес, сопровождавший его, подбежал ко мне.
— Геббельс, назад! — крикнул юный летчик.
— Почему «Геббельс»? — спросила я.
— Вот и я спрашиваю — почему? — подхватил летчик. — Черт знает что такое. Испоганили суку. А она уже привыкла к этому имени.
Летчик остановился близ меня. Мы помолчали.
— Не знаю, как быть, — сказала я. — Жду одного человека, а у меня времени уже мало.
— Вот и я, — вздохнул летчик, — и у меня тоже времени немного. Полковник сказал, чтобы я шел в читальню. А для чего — не сказал.
— Позвольте, так это вы и есть Петров? — воскликнула я.
— Точно.
— Асс?
— Так меня называют.
Я невольно оглянулась на плакат, сравнивая портрет с оригиналом. Сходство между ними было, но такое, какое бывает между двоюродными братьями, различными по возрасту.
— Это я, — сказал Петров. — Только я там немного старше.
— Да, немного, — согласилась я, скрывая улыбку. — А сколько вам, простите, лет?
— Двадцать один. — Он сделал небольшую паузу и закончил: — Скоро будет.
И тогда я поняла, что фотограф, смущенный необыкновенной молодостью асса, умышленно состарил его.
— Товарищ Петров, расскажите мне, как вы воюете.
От природы ли вы так геройски смелы или вы тренировали себя?
Петров присел на пенек. Сука Геббельс раболепно растянулась у его ног.
— Мне трудно ответить на ваш вопрос. Смелость… геройство, об этом я совсем не думаю. Я вылетаю, чтобы бить врагов. Вот о чем я думаю. И я их бью. Для этого я на все готов. И не только я. Зимой мы обычно летаем в масках и очках. Это предохраняет от холода, но уменьшает видимость. Прошлой зимой мы летали без масок и без очков.
— А кто это придумал так летать?
— Один из нас.
— Быть может, вы сами?
— Это неважно. Важно только, что таким образом мы повысили свою боеспособность. Зимой вообще приходилось туго. Бывало так, что мы сутками не отходили ни на шаг от машины. Даже спали на плоскости крыла. Неприятельские самолеты были сильнее нас в воздухе. Куда бы они ни летали, они считали своим долгом пройти над нами и сбросить сюда бомбы.
— А теперь?
— А теперь они делают большой крюк, только бы миновать нас.
— Расскажите о каком-нибудь из ваших вылетов.
— Недавно я дрался с двумя «мессершмиттами-109». Одного я сразу срубил. Второго я все водил от облачка к облачку. Вынырну — скроюсь. Вынырну — скроюсь. Довел его до такого состояния, что он потерял терпение и допустил грубую ошибку: подставил мне слишком большую площадь для удара. Я срубил и его и стал уходить. Но вдруг смотрю — ах ты, боже мой! — наш парашютист в воздухе висит. А летчик из третьего «мессершмитта» стреляет по парашюту из автомата. Тогда я повернул обратно и заставил фрица пуститься наутек. Срубить его я не мог. Я сам уже был подбит, да и горючего было совсем мало.
— А как вы думаете, фриц тоже спас бы таким образом своего товарища?
— Из показаний пленных летчиков мы знаем, что за каждый сбитый наш самолет они получают деньги. Понимаете? Деньги. Фашисту бы только сбить нашу машину и побежать к казначею. А за парашютиста своего он ничего не получает. Вот как они воюют. Гадины. Звери продажные.
Петров встал. Голубые глаза юноши потемнели. Глубокие складки появились в углах рта. Жилы на шее напряглись.
Асс Петров стоял передо мной таким, каким он был на портрете.
[Наше литературное выступление происходило в кают-компании, где было тепло, даже жарко от близости машинного отделения и от количества народа, пришедшего послушать нас.
Город в целом — настоящее морское гнездо. На улицах очень мало женщин. Со двора Дома флота в одном из окон видна рыба, распяленная лучинами: белокурая актриса фронтовой бригады вялит на солнышке сига, полученного от благодарных слушателей.
А слушатели здесь действительно благодарные.]