5 сентября 1937-го года
в дневниках
Александр Гладков, драматург, 25 лет, Москва
5 сентября.
Ночью читал дневники Лорера и прислушивался к звукам во дворе. Предчувствие превращается почти в галлюцинацию. Засыпаю только под утро.
Вчера смотрел в кино «Петра Первого». Не умно и посредственно <...>
Перед пленумом ЦК ВЛКСМ был арестован Василий Чемоданов (КИМ) и много секретарей комсомола на периферии и в национальных республиках. Многих тут же на пленуме исключали и арестовывали. Пленумом руководил Каганович. Вокруг Косарева полно арестов, а он все держится
Александр Афиногенов, драматург, 33 года, Переделкино:
5/IX
Вчера долго и хорошо работал над "Первым допросом". Это, по сути, первое приближение к теме моего творчества теперь, теме в смысле его жизненного содержания — предельная искренность с самим собой, без всякой утайки и недоговоренности и потом — писать только о пропущенном через свой опыт и отношение. Поэтому, несмотря на то, что "Допрос" написан смаху, без поправок и дальнейшей над ним работы, а он все-таки вышел цельным, я не говорю сейчас о языке, его можно редактировать, но то, как он вылился, приближает меня к пониманию того, чем должен заниматься художник слова. Трудно сказать, чего в "Допросе" больше — искренности или желания вылить на бумагу все, о чем давно уже хотелось бы поговорить со следователем. Вероятно, и то, и другое вместе. Но не это важно. Важно понимание, что Достоевский, описывая припадок Мышкина, писал о себе и своих чувствах, и это не только право художника, это его первая обязанность.
Когда я писал о радости моего открытия — "творческое прозрение", я имел в виду также и это — эту легкость походки и громадную внутреннюю свободу ото всего, что стесняет или мешает. Теперь я уже совершенно понимаю Пастернака, когда он великолепно говорит о своей независимости от того, что создают ему люди, о своем умении находить объекты работы здесь, на пустой даче, в вагоне дачного поезда или в камере одиночки, где все-таки будет, как он говорит, кровать и табуретка и он останется, наконец, один, без забот и волнений, со всеми своими мыслями об искусстве и его образах. Я понял, что это у него не фраза, не желание показать себя философом, это действительно достигнутая ступень внутреннего освобождения, могу с гордостью сказать, что я тоже на этой ступени, не только приблизился к ней, но и вошел уже на нее. И сегодня этому была новая проверка. Смотрел "Сталинское племя" — фильм о молодежном параде. Веселые лица, загорелые тела, радостные движения и сколько радости во всех них — и сколько их — не десятки тысяч, а многие и многие миллионы. И тут вот сидишь ты, выключенный из потока этой радостной жизни, думающий о собственном аресте, ты, очень маленький и никому не нужный сейчас, кроме тех, кто подозревает, что тебя нельзя оставить на воле...
Как чувствуешь себя ты? Неужели тебе не жаль будет расстаться с этими шумными улицами, веселыми людьми, возможностями бурной жизни? Неужели не страшно — годы влачить одинокое существование в такой дали, что ты сейчас и названия ее не знаешь? Неужели нельзя ничего сделать, чтобы тебя поняли наконец, чтобы сказали тебе: не волнуйся, работай, покажи, на что ты способен — и тогда приходи к нам, с радостью примем тебя тогда. И по совести я отвечал себе — нет, не страшно. Уже не страшно, ибо знаю, что везде есть жизнь и в той далекой жизни я сейчас куда нужнее, чем здесь, где меня только подозревают и никак нельзя доказать никому, что подозревать меня не в чем и не надо. Все будут качать головами и гмыкать многозначительно, выжидающе... Выжидание, бездеятельность — вот моя жизнь сейчас. И если б не этот процесс внутреннего очищения и роста — прямо головой в реку!
А там, где ты будешь жить потом — один — там тоже люди, им ты будешь нужен, тебя они примут без подозрения и ухмылок, там никто не будет знать тебя, и маленькая твоя работа сможет принести действительную пользу. Это — не прибеднение, это вот то самое осознание своей связи с миром, которое прорезало мне "зеницы", это сознание того, что люди вокруг тебя — лучше тебя, и ты присматривайся к ним, забыв о себе и своих нелепых переживаниях.
С этим я вышел из кино, с этим сел в дачный поезд. И там это чувство росло и крепло... Ехали бабы с мешками и корзинами, сидели напротив две маленькие девочки, серьезные и рассудительные, ну совсем как взрослые женщины. Что-то доказывал старик в грубой синей фуфайке, сером ватнике, щетинистый и подвыпивший. Рыжий парень, рослый, уверенный в себе, угощал жену колбасой и слушал старика. Шла продавщица мороженого, отворяла дверцу фанерного ящика, вынимала кирпичики мороженого и давала сдачу... Люди ехали, каждый в свое место, каждый со своей жизнью, и каждая эта жизнь была уж никак не меньше моей... Морщинистая худая женщина в красном линялом платке рассказывала с возмущением о "ней" — "ты подумай только — я ей двадцать дала, потом еще пятнадцать, потом еще десятку и это все на две недели. Да откудова же денег-то взять на житье, коли столько тратить?"...
А ведь это только один вагон одного маленького поезда... Сколько же на земле живых жизней и сколько еще будет встреч и переломов в жизни. И как можно грустить о потерянном месте под солнцем, когда впереди еще и солнце взойдет не раз и самому захочется в тень или в тихий закат жизненного вечера...
Дождь бил косыми струйками в левые окна, небо хмурилось, но на сердце было радостно, то самое состояние подарка, которое охватило меня три дня назад, снова было со мной, и я вышел на платформу, пошел по скользкой дорожке вниз и все улыбался самому себе... Так вот иногда в 33 года человек находит себя заново и обнаруживает, что это все — впервые для него.
Дневники дрейфующей станции "Северный Полюс-1"
Иван Папанин, 42 года, начальник станции:
5 сентября.
Женя определил координаты: льдина находится на широте 86 градусов 35 минут.
Мы с Эрнстом продолжали лепить стены кухни. На помощь нам вскоре пришел и Женя. Довольно быстро закончив кладку стен, мы начали выравнивать их. Я часто думаю о том, как удачно используем наших главных противников: снег, воду и мороз. Ставим ребром два щита и засыпаем мокрым снегом. Через шесть часов это уже сплошная звенящая ледяная стена.
Я осматриваю результаты наших архитектурных трудов: мы возвели роскошную вместительную кухню. В ближайшие дни начнем утеплять жилую палатку — натянем на нее покрышки из гагачьего пуха. Потом мы соединим палатку с ледяной пристройкой общей крышей и будем торжественно отмечать открытие зимнего сезона на станции «Северный полюс»...
Сутки за сутками тянутся почти сплошные сумерки; солнце ходит уже низко над горизонтом. От торосов падают длинные синие тени. Скоро, совсем скоро — полярная ночь. Прощай, дорогое солнышко, теперь мы тебя долго не увидим!..
Укрепили ветряк, жилую палатку и радиомачту. Теодорыч ушел варить обед, а я сел писать корреспонденцию в «Правду».
Петр Петрович закончил полную серию вертушечных наблюдений, два часа отдыхал и снова направился к лебедке.
Я вышел из палатки вместе с Петровичем и немного проводил его; потом решил заняться выравниванием стен ледяной кухни.
Снова мы вспоминаем о «сушильной проблеме»: все чаще она дает о себе знать. Очень неприятно, когда мокрая одежда превращается в лед. Ходишь по лагерю уже не в меховом, а в ледяном костюме. Приходится возвращаться в палатку, разводить примус, и тогда с рубашки и малицы текут потоки воды.
Все чаще не могу послать радиограмму жене в Кисловодск: мы продолжаем жестко экономить энергию аккумуляторов. Нынче пришлось даже воспользоваться так называемым солдат-мотором — велосипедным двигателем — для радиостанции. Мы вынуждены это делать, так как ветра нет, а аккумуляторы окончательно утратили свои последние силы. С помощью такого солдат-мотора, приводимого в движение руками и ногами, мы сумели передать на материк две метеорологические сводки и три личные телеграммы. Правда, во время работы радиостанции приходится крутить мотор и затрачивать много усилий, хотя дела у нас и без этого хватает.
По-прежнему держится мороз, в палатке — минус три градуса.
Эрнст Кренкель, 33 года, радист:
5 сентября.
Ночью спал. Ширшов продолжал работать по гидрологии.
Заканчивали лепку снеговой кухни. Помогал Женя, дело шло очень быстро.
У одной из радиомачт вморозили анкера, затем залили водой оттяжки ветряка и его фундамент. Местные стройматериалы хорошо идут в дело.
Мы всегда рады штилевой погоде: замедляется дрейф, спокойно идут научные и хозяйственные работы. Но при безветрии — стоит ветряк, нельзя заряжать аккумуляторы. Приходится сокращать переписку и умерять корреспондентские аппетиты; на материк отправляются только метео.
Ну, а сегодня пошли в ход наши резервы.
Легкие бензиновые двигатели оказались, к сожалению, мало надежными. За 3 месяца на них работали всего 6 часов во время трансарктических перелетов. Да и то из двух бензинодвигателей один вышел из строя. Второй мы сохраняем на черный день. Откровенно говоря, в механике мы разбираемся слабее, чем Леонардо да Винчи, и поэтому немножко боимся двигателя, а он нас. Все-таки винтиков так много, а нас только четверо. Предпочли пользоваться ручным динамо.
Эта динамомашинка имеет ручной и ножной привод. Лучше крутить руками. Педали для ног мы сняли, поставили ручки. Стихийно организовалась из четырех человек артель корреспондентов Северного полюса под вывеской «Личный труд». Сами пишем, сами крутим динамо, сами передаем. Пробным камнем явилась статья Дмитрича «Сто дней» — 1 200 слов. Три «двигателя» непрерывно сменялись.
После передачи всей артелью пили чай: «двигатели» — для возмещения истраченной влаги, радист — для согревания.
В общем, результаты отличные. Текст очередной радиограммы «выкручивали» Папанин и Федоров; метеосводку будет вертеть Ширшов.
На Рудольфе ничего не заметили. Если бы я в конце не сказал, что работаем ручным приводом, они так бы и недоумевали, откуда у нас столько энергии. Я очень рад — теперь безветрие нам не страшно.
Женя определился: 86°37' широты и почти никакой долготы. Мы находимся как раз на гринвичском меридиане.
Сегодня обновлял оленьи чулки. Они идут для валенок. В палатке буду надевать опорки из валенок.
Александр Гладков, драматург, 25 лет, Москва
5 сентября.
Ночью читал дневники Лорера и прислушивался к звукам во дворе. Предчувствие превращается почти в галлюцинацию. Засыпаю только под утро.
Вчера смотрел в кино «Петра Первого». Не умно и посредственно <...>
Перед пленумом ЦК ВЛКСМ был арестован Василий Чемоданов (КИМ) и много секретарей комсомола на периферии и в национальных республиках. Многих тут же на пленуме исключали и арестовывали. Пленумом руководил Каганович. Вокруг Косарева полно арестов, а он все держится
Александр Афиногенов, драматург, 33 года, Переделкино:
5/IX
Вчера долго и хорошо работал над "Первым допросом". Это, по сути, первое приближение к теме моего творчества теперь, теме в смысле его жизненного содержания — предельная искренность с самим собой, без всякой утайки и недоговоренности и потом — писать только о пропущенном через свой опыт и отношение. Поэтому, несмотря на то, что "Допрос" написан смаху, без поправок и дальнейшей над ним работы, а он все-таки вышел цельным, я не говорю сейчас о языке, его можно редактировать, но то, как он вылился, приближает меня к пониманию того, чем должен заниматься художник слова. Трудно сказать, чего в "Допросе" больше — искренности или желания вылить на бумагу все, о чем давно уже хотелось бы поговорить со следователем. Вероятно, и то, и другое вместе. Но не это важно. Важно понимание, что Достоевский, описывая припадок Мышкина, писал о себе и своих чувствах, и это не только право художника, это его первая обязанность.
Когда я писал о радости моего открытия — "творческое прозрение", я имел в виду также и это — эту легкость походки и громадную внутреннюю свободу ото всего, что стесняет или мешает. Теперь я уже совершенно понимаю Пастернака, когда он великолепно говорит о своей независимости от того, что создают ему люди, о своем умении находить объекты работы здесь, на пустой даче, в вагоне дачного поезда или в камере одиночки, где все-таки будет, как он говорит, кровать и табуретка и он останется, наконец, один, без забот и волнений, со всеми своими мыслями об искусстве и его образах. Я понял, что это у него не фраза, не желание показать себя философом, это действительно достигнутая ступень внутреннего освобождения, могу с гордостью сказать, что я тоже на этой ступени, не только приблизился к ней, но и вошел уже на нее. И сегодня этому была новая проверка. Смотрел "Сталинское племя" — фильм о молодежном параде. Веселые лица, загорелые тела, радостные движения и сколько радости во всех них — и сколько их — не десятки тысяч, а многие и многие миллионы. И тут вот сидишь ты, выключенный из потока этой радостной жизни, думающий о собственном аресте, ты, очень маленький и никому не нужный сейчас, кроме тех, кто подозревает, что тебя нельзя оставить на воле...
Как чувствуешь себя ты? Неужели тебе не жаль будет расстаться с этими шумными улицами, веселыми людьми, возможностями бурной жизни? Неужели не страшно — годы влачить одинокое существование в такой дали, что ты сейчас и названия ее не знаешь? Неужели нельзя ничего сделать, чтобы тебя поняли наконец, чтобы сказали тебе: не волнуйся, работай, покажи, на что ты способен — и тогда приходи к нам, с радостью примем тебя тогда. И по совести я отвечал себе — нет, не страшно. Уже не страшно, ибо знаю, что везде есть жизнь и в той далекой жизни я сейчас куда нужнее, чем здесь, где меня только подозревают и никак нельзя доказать никому, что подозревать меня не в чем и не надо. Все будут качать головами и гмыкать многозначительно, выжидающе... Выжидание, бездеятельность — вот моя жизнь сейчас. И если б не этот процесс внутреннего очищения и роста — прямо головой в реку!
А там, где ты будешь жить потом — один — там тоже люди, им ты будешь нужен, тебя они примут без подозрения и ухмылок, там никто не будет знать тебя, и маленькая твоя работа сможет принести действительную пользу. Это — не прибеднение, это вот то самое осознание своей связи с миром, которое прорезало мне "зеницы", это сознание того, что люди вокруг тебя — лучше тебя, и ты присматривайся к ним, забыв о себе и своих нелепых переживаниях.
С этим я вышел из кино, с этим сел в дачный поезд. И там это чувство росло и крепло... Ехали бабы с мешками и корзинами, сидели напротив две маленькие девочки, серьезные и рассудительные, ну совсем как взрослые женщины. Что-то доказывал старик в грубой синей фуфайке, сером ватнике, щетинистый и подвыпивший. Рыжий парень, рослый, уверенный в себе, угощал жену колбасой и слушал старика. Шла продавщица мороженого, отворяла дверцу фанерного ящика, вынимала кирпичики мороженого и давала сдачу... Люди ехали, каждый в свое место, каждый со своей жизнью, и каждая эта жизнь была уж никак не меньше моей... Морщинистая худая женщина в красном линялом платке рассказывала с возмущением о "ней" — "ты подумай только — я ей двадцать дала, потом еще пятнадцать, потом еще десятку и это все на две недели. Да откудова же денег-то взять на житье, коли столько тратить?"...
А ведь это только один вагон одного маленького поезда... Сколько же на земле живых жизней и сколько еще будет встреч и переломов в жизни. И как можно грустить о потерянном месте под солнцем, когда впереди еще и солнце взойдет не раз и самому захочется в тень или в тихий закат жизненного вечера...
Дождь бил косыми струйками в левые окна, небо хмурилось, но на сердце было радостно, то самое состояние подарка, которое охватило меня три дня назад, снова было со мной, и я вышел на платформу, пошел по скользкой дорожке вниз и все улыбался самому себе... Так вот иногда в 33 года человек находит себя заново и обнаруживает, что это все — впервые для него.
Дневники дрейфующей станции "Северный Полюс-1"
Иван Папанин, 42 года, начальник станции:
5 сентября.
Женя определил координаты: льдина находится на широте 86 градусов 35 минут.
Мы с Эрнстом продолжали лепить стены кухни. На помощь нам вскоре пришел и Женя. Довольно быстро закончив кладку стен, мы начали выравнивать их. Я часто думаю о том, как удачно используем наших главных противников: снег, воду и мороз. Ставим ребром два щита и засыпаем мокрым снегом. Через шесть часов это уже сплошная звенящая ледяная стена.
Я осматриваю результаты наших архитектурных трудов: мы возвели роскошную вместительную кухню. В ближайшие дни начнем утеплять жилую палатку — натянем на нее покрышки из гагачьего пуха. Потом мы соединим палатку с ледяной пристройкой общей крышей и будем торжественно отмечать открытие зимнего сезона на станции «Северный полюс»...
Сутки за сутками тянутся почти сплошные сумерки; солнце ходит уже низко над горизонтом. От торосов падают длинные синие тени. Скоро, совсем скоро — полярная ночь. Прощай, дорогое солнышко, теперь мы тебя долго не увидим!..
Укрепили ветряк, жилую палатку и радиомачту. Теодорыч ушел варить обед, а я сел писать корреспонденцию в «Правду».
Петр Петрович закончил полную серию вертушечных наблюдений, два часа отдыхал и снова направился к лебедке.
Я вышел из палатки вместе с Петровичем и немного проводил его; потом решил заняться выравниванием стен ледяной кухни.
Снова мы вспоминаем о «сушильной проблеме»: все чаще она дает о себе знать. Очень неприятно, когда мокрая одежда превращается в лед. Ходишь по лагерю уже не в меховом, а в ледяном костюме. Приходится возвращаться в палатку, разводить примус, и тогда с рубашки и малицы текут потоки воды.
Все чаще не могу послать радиограмму жене в Кисловодск: мы продолжаем жестко экономить энергию аккумуляторов. Нынче пришлось даже воспользоваться так называемым солдат-мотором — велосипедным двигателем — для радиостанции. Мы вынуждены это делать, так как ветра нет, а аккумуляторы окончательно утратили свои последние силы. С помощью такого солдат-мотора, приводимого в движение руками и ногами, мы сумели передать на материк две метеорологические сводки и три личные телеграммы. Правда, во время работы радиостанции приходится крутить мотор и затрачивать много усилий, хотя дела у нас и без этого хватает.
По-прежнему держится мороз, в палатке — минус три градуса.
Эрнст Кренкель, 33 года, радист:
5 сентября.
Ночью спал. Ширшов продолжал работать по гидрологии.
Заканчивали лепку снеговой кухни. Помогал Женя, дело шло очень быстро.
У одной из радиомачт вморозили анкера, затем залили водой оттяжки ветряка и его фундамент. Местные стройматериалы хорошо идут в дело.
Мы всегда рады штилевой погоде: замедляется дрейф, спокойно идут научные и хозяйственные работы. Но при безветрии — стоит ветряк, нельзя заряжать аккумуляторы. Приходится сокращать переписку и умерять корреспондентские аппетиты; на материк отправляются только метео.
Ну, а сегодня пошли в ход наши резервы.
Легкие бензиновые двигатели оказались, к сожалению, мало надежными. За 3 месяца на них работали всего 6 часов во время трансарктических перелетов. Да и то из двух бензинодвигателей один вышел из строя. Второй мы сохраняем на черный день. Откровенно говоря, в механике мы разбираемся слабее, чем Леонардо да Винчи, и поэтому немножко боимся двигателя, а он нас. Все-таки винтиков так много, а нас только четверо. Предпочли пользоваться ручным динамо.
Эта динамомашинка имеет ручной и ножной привод. Лучше крутить руками. Педали для ног мы сняли, поставили ручки. Стихийно организовалась из четырех человек артель корреспондентов Северного полюса под вывеской «Личный труд». Сами пишем, сами крутим динамо, сами передаем. Пробным камнем явилась статья Дмитрича «Сто дней» — 1 200 слов. Три «двигателя» непрерывно сменялись.
После передачи всей артелью пили чай: «двигатели» — для возмещения истраченной влаги, радист — для согревания.
В общем, результаты отличные. Текст очередной радиограммы «выкручивали» Папанин и Федоров; метеосводку будет вертеть Ширшов.
На Рудольфе ничего не заметили. Если бы я в конце не сказал, что работаем ручным приводом, они так бы и недоумевали, откуда у нас столько энергии. Я очень рад — теперь безветрие нам не страшно.
Женя определился: 86°37' широты и почти никакой долготы. Мы находимся как раз на гринвичском меридиане.
Сегодня обновлял оленьи чулки. Они идут для валенок. В палатке буду надевать опорки из валенок.