7 сентября 1942-го года
в дневниках
Ольга Берггольц, поэт, 32 года, сотрудник Радиокомитета Ленинграда:
7/IX–42.
О, господи, дай жгучего страданья
И мертвенность души моей рассей...
Весь вечер упиваюсь сегодня Тютчевым, взятым из дома, с Троицкой. Сидела там сегодня за своим столом часа два, пока Лина ходила на рынок. Я послала ее обменять хлеб на овощи, т. к. сама боюсь теперь это делать после того, как меня вторично застукала следователь на рынке и потащила в трибунал, грозя 10 годами, обыском, что было бы гибелью для меня и Юрки, и отпустила лишь после унизительнейших моих рассказов о том, кто я такая и т. д. Брр... Но не в этом дело...
Я сидела на Троицкой, как не у себя, с тупой болью, с тупым недоумением. Просматривала старые дневники, старые Колины письма. Несколько из них принесла сюда, перечитала. Это письма из армии <за> 32 год, письма страстные, грубо-страстные и нежные. И я — как под гнетом... Боже мой. Никак не пойму, как же жить.
О Кронштадте и прочем — завтра.
Вера Инбер, поэт, 52 года, Ленинград:
7 сентября 1942 года. Полночи не спала из-за «высотки», но вышло — настоящая военная лирика: чуть щемящая и все же героическая. Сюда бы еще такую же музыку. И получится русское «Типерери»...
Сегодня тихий, пахнущий листвой, кроткий осенний дождик. Робкая осень стоит у порога. Это потом она превратится в старую колдунью, в опытную ведьму. Пока она лишь начинающая, малоискусная волшебница. Впрочем, я люблю ее во всех видах. Писать в такой день, как сегодня, — наслаждение.
Вчера была в Ботаническом саду. Лето прощалось с ним невыразимо прекрасно. Над маленьким прудом летали стрекозы. Ни ветерка. Аллеи начали желтеть. Рябина отражается в воде. Иногда мне кажется, что Ленинград сейчас — один из самых тихих городов мира
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, политработник, Ленинград:
7 сентября.
...Работаю. Написал картину «Высадка разведчицы». Она и напряженная, и лирическая... Не знаю, хороша ли эта сцена, но у меня, когда писал, слезы набегали на глаза... Пьяниссимо... Зазвучит в ночи старая флотская песнь «Раскинулось море широко» — песнь прощания, тоски, тревоги...
11 часов. Несколько орудийных выстрелов... Громко, сильно поют бойцы проходящей воинской части... Проглянуло солнце...
Наш домик хотят сломать на топливо. Послал в исполком, горком и райисполком просьбу сохранить домик. Маленький дом... В нем так хорошо...
Работал до ужина. Мы шутливо соревнуемся. Выпускаем ежедневный «Боевой листок». Вставляем туда иной раз острые шпильки друг другу.
Пока я иду первым: закончил весь второй акт, готов черновик третьего акта. Завтра напишу, вероятно, половину третьего акта. Пьеса сюжетная, динамичная...
Сергей Вавилов, физик, академик, 51 год:
7 сентября.
Йошкар-Ола. Вчера воскресенье. Теплый солнечный осенний день. Пошли с Олюшкой за Кокшагу в лес за грибами. Поляна, разложил пальто, оперся головой о пень и тихо радуюсь лесной тишине. Весь спектр! Темнокрасные листья, кровавая рябина, желтые стволы и листья, зелень всех оттенков до синевы, небесная лазурь, темнофиолетовый ствол двухсотлетней сосны, недавно поваленной ураганом. Вдобавок белые облака. Человеческая машина устроена так, что вот такая обстановка вызывает максимальное равновесие и покой. И когда вспомн[и]шь, что творится за пределами таких полян, то хочется незаметно и скорее умереть на этой поляне.
Эволюция? Как будто бы нет в природе ненужного и без надобности страшного, вроде зубной боли. Думается, что гипертрофия сознания — просто зубная боль, неудача природы. Природа ошиблась. Какая уж это эволюция!
Что происходит на войне понять трудно. Предсказывать, все равно что гадать на кофейной гуще. Сталинград — Новороссийск — Моздок.
А о Николае ничего.
Лидия Чуковская, 35 лет, Ташкент (NN - Анна Ахматова):
7 сентября.
Сегодня днем, когда мы с Лидой работали, вдруг открылась дверь и вошла NN.
Посвежевшая, похорошевшая. Спокойная и очень грустная.
Я не видела ее очень давно и наново поразилась ей, как чуду. Ее наглядно во вне выраженному величию.
Она прочла мне эпилог по-новому. О да, вот теперь поэма окончена.
Прочла синицы — половицы.
Прочла новое, очень страшное, о корабле. (Написанное в Дурмени.)
Читала, большая, великолепная, прислонившись к моей печке.
Получила письмо от Томашевской, будто Вл. Георг, заговаривается, пораженный смертью Энгельгардтов и Зеленина. Получила письмо от Вл.Георг., противоречащее этим сведеньям... Оказалось, что Вовочка Смирнов, памяти которого она посвятила стихи — жив. А Валя умер. И Женя Смирнов, их отец.
О своей книге, о ее снятии с плана, говорила здраво и спокойно. Согласилась со мной, что, по-видимому, это не носит специального характера, а связано с массовым снятием книг из-за того, что нет бумаги: доказательство — полученное ею предложение из пресс-бюро, написанное в самых высоких тонах.
Она сидела — и лежала — у меня очень долго, часа три. Рассказывала о санатории, о тамошних людях, о своем отъезде. (Когда Радзинская была у меня, мы постановили, чтобы она пошла к Пешковой хлопотать о продлении срока NN в Дурмени. Это удалось, но запоздало.)
— «Меня выписали. Я взяла чемоданчик, спустилась вниз. Тут меня вдруг нагнала сестра и говорит, что я оставлена еще на месяц. — Но я как раз не из тех людей, кого можно “выписывать и оставлять, и опять выписывать,” — сказала я и уехала».
Это худо. Еще месяц там, без дома № 7, без суеты, на воздухе, много дал бы ей.
Теперь Радзинская уезжает, и она остается без ухода.
Р.М.Беньяш, как это ни странно, избрана NN в мальчики для битья, в ответчицы.
— «Мною она нисколько не интересуется. Когда я одна. Но она жаждет фигурировать вместе со мной... Когда меня везли в Дурмень, она непременно хотела сопровождать. А пока я лежала больная — ни разу не навестила». (Это неправда: навещала, но ее не допускали к NN. — Л. Ч.)
— «Сидит со мной на концерте и кладет руку на спинку моего стула...»
Я защищала Р.М., как могла, вызывая гнев. Но главное я не сказала, струсила: что скомпрометировала-то ее ведь не Беньяш...
Иван Бунин, 71 год, Франция
7 сентября.
[...]
Взят Новороссийск. И все-таки думаю — вот-вот будет большое и плохое для немцев.
Расстреляли 5 прав[ославных] священников в Праге — будто бы участвовали в убийстве какого-то немца и «укрывали у себя рус. парашютистов».
Софья Аверичева, актриса, 27 лет, доброволец, разведчица:
7 сентября.
Вернулись разведчики, сопровождавшие немцев в штаб дивизии. Анюта осталась в медсанбате. Ребята рассказывают, что австриец в машине лежал спокойно, только стонал, а «обезьяна» СС всю дорогу хулиганил, хватал Тюканову за ноги, скалил зубы, по морде чувствовалось, что говорил непристойности. У командира дивизии он тоже сначала наотрез отказался отвечать на вопросы, попробовал даже иронизировать и ехидно усмехаться. Турьев сумел его привести в чувство, и убежденный эсэсовец рассказал больше, чем от него ожидали. Пленные дали ценные показания,
Наша группа захвата представлена к наградам. Но все мы понимаем, что задание выполнено главным образом благодаря талантливости, молниеносной ориентировке, воинскому умению и личному бесстрашию нашего Докукина.
Саня Травкин принес в роту толстую сумку писем. Мне пришла посылка из Ярославского отделения Всероссийского театрального общества. Целый килограмм шоколада, пол-литра водки, два круга колбасы, голова сыра! Богатейший дар сразу же был по-братски разделен во взводе. В посылке оказалось письмо от председателя Ярославского отделения ВТО, замечательной актрисы театра имени Волкова Александры Дмитриевны Чудиновой. И еще письмо из Москвы от председателя Всероссийского театрального общества народной артистки Советского Союза Яблочкиной. Знаменитой Александры Александровны Яблочкиной. Я глазам своим не верила. Но письмо действительно адресовано мне.
Александра Александровна пишет: «...Помните всегда, что вы актриса. Внимательно приглядывайтесь к окружающей вас жизни. Запоминайте чувства, переживания людей, образы героев, чтобы потом со сцены сильно и ярко рассказать о пережитом. Помните всегда, что вы не только боец, вы — боец-актриса!»
Актриса!.. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь вернуться на сцену! Но то, что я актриса, — этого никогда не забываю. Даже в самые напряженные моменты боя где-то подсознательно фиксируются мельчайшие детали поведения людей, чья жизнь на волоске от смерти. Это профессиональное чувство, оно как рефлекс в нас. И от этого никуда не уйдешь. Пусть на страничках моего дневника останется хотя бы маленькая частица того, что я вижу, того, что переживаю, — хотя бы некоторые черты нашего великого времени, нашего героического народа, который взял на себя историческую миссию — освобождение человечества от фашизма. Это большая цель, это суровая романтика, поэзия и правда жизни.
Во второй половине дня приехали к нам артисты дивизионной бригады: Манский, Рыпневская, Аборкин. Жаль, что нет Володи Митрофанова. Он на передовой. Адъютант командира батальона. Я очень обрадовалась их приезду. Увидев меня, Мура заплакала. Она говорит: «Обидно, что театр о нас, актерах, ни разу не вспомнил». Я очень разделяю ее тоску по письмам из родных гнезд. Жить на фронте без весточек от друзей очень трудно.
Сейчас я отвечаю на письма. Поблагодарила Чудинову и всех товарищей за внимание ко мне. Попросила не забывать всех остальных своих коллег по фронту — посланцев театра Волкова. А вот с ответом Яблочкиной труднее. Боюсь, не очень хорошо получилось. Наверное, от того, что я уж очень старалась
Ольга Берггольц, поэт, 32 года, сотрудник Радиокомитета Ленинграда:
7/IX–42.
О, господи, дай жгучего страданья
И мертвенность души моей рассей...
Весь вечер упиваюсь сегодня Тютчевым, взятым из дома, с Троицкой. Сидела там сегодня за своим столом часа два, пока Лина ходила на рынок. Я послала ее обменять хлеб на овощи, т. к. сама боюсь теперь это делать после того, как меня вторично застукала следователь на рынке и потащила в трибунал, грозя 10 годами, обыском, что было бы гибелью для меня и Юрки, и отпустила лишь после унизительнейших моих рассказов о том, кто я такая и т. д. Брр... Но не в этом дело...
Я сидела на Троицкой, как не у себя, с тупой болью, с тупым недоумением. Просматривала старые дневники, старые Колины письма. Несколько из них принесла сюда, перечитала. Это письма из армии <за> 32 год, письма страстные, грубо-страстные и нежные. И я — как под гнетом... Боже мой. Никак не пойму, как же жить.
О Кронштадте и прочем — завтра.
Вера Инбер, поэт, 52 года, Ленинград:
7 сентября 1942 года. Полночи не спала из-за «высотки», но вышло — настоящая военная лирика: чуть щемящая и все же героическая. Сюда бы еще такую же музыку. И получится русское «Типерери»...
Сегодня тихий, пахнущий листвой, кроткий осенний дождик. Робкая осень стоит у порога. Это потом она превратится в старую колдунью, в опытную ведьму. Пока она лишь начинающая, малоискусная волшебница. Впрочем, я люблю ее во всех видах. Писать в такой день, как сегодня, — наслаждение.
Вчера была в Ботаническом саду. Лето прощалось с ним невыразимо прекрасно. Над маленьким прудом летали стрекозы. Ни ветерка. Аллеи начали желтеть. Рябина отражается в воде. Иногда мне кажется, что Ленинград сейчас — один из самых тихих городов мира
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, политработник, Ленинград:
7 сентября.
...Работаю. Написал картину «Высадка разведчицы». Она и напряженная, и лирическая... Не знаю, хороша ли эта сцена, но у меня, когда писал, слезы набегали на глаза... Пьяниссимо... Зазвучит в ночи старая флотская песнь «Раскинулось море широко» — песнь прощания, тоски, тревоги...
11 часов. Несколько орудийных выстрелов... Громко, сильно поют бойцы проходящей воинской части... Проглянуло солнце...
Наш домик хотят сломать на топливо. Послал в исполком, горком и райисполком просьбу сохранить домик. Маленький дом... В нем так хорошо...
Работал до ужина. Мы шутливо соревнуемся. Выпускаем ежедневный «Боевой листок». Вставляем туда иной раз острые шпильки друг другу.
Пока я иду первым: закончил весь второй акт, готов черновик третьего акта. Завтра напишу, вероятно, половину третьего акта. Пьеса сюжетная, динамичная...
Сергей Вавилов, физик, академик, 51 год:
7 сентября.
Йошкар-Ола. Вчера воскресенье. Теплый солнечный осенний день. Пошли с Олюшкой за Кокшагу в лес за грибами. Поляна, разложил пальто, оперся головой о пень и тихо радуюсь лесной тишине. Весь спектр! Темнокрасные листья, кровавая рябина, желтые стволы и листья, зелень всех оттенков до синевы, небесная лазурь, темнофиолетовый ствол двухсотлетней сосны, недавно поваленной ураганом. Вдобавок белые облака. Человеческая машина устроена так, что вот такая обстановка вызывает максимальное равновесие и покой. И когда вспомн[и]шь, что творится за пределами таких полян, то хочется незаметно и скорее умереть на этой поляне.
Эволюция? Как будто бы нет в природе ненужного и без надобности страшного, вроде зубной боли. Думается, что гипертрофия сознания — просто зубная боль, неудача природы. Природа ошиблась. Какая уж это эволюция!
Что происходит на войне понять трудно. Предсказывать, все равно что гадать на кофейной гуще. Сталинград — Новороссийск — Моздок.
А о Николае ничего.
Лидия Чуковская, 35 лет, Ташкент (NN - Анна Ахматова):
7 сентября.
Сегодня днем, когда мы с Лидой работали, вдруг открылась дверь и вошла NN.
Посвежевшая, похорошевшая. Спокойная и очень грустная.
Я не видела ее очень давно и наново поразилась ей, как чуду. Ее наглядно во вне выраженному величию.
Она прочла мне эпилог по-новому. О да, вот теперь поэма окончена.
Прочла синицы — половицы.
Прочла новое, очень страшное, о корабле. (Написанное в Дурмени.)
Читала, большая, великолепная, прислонившись к моей печке.
Получила письмо от Томашевской, будто Вл. Георг, заговаривается, пораженный смертью Энгельгардтов и Зеленина. Получила письмо от Вл.Георг., противоречащее этим сведеньям... Оказалось, что Вовочка Смирнов, памяти которого она посвятила стихи — жив. А Валя умер. И Женя Смирнов, их отец.
О своей книге, о ее снятии с плана, говорила здраво и спокойно. Согласилась со мной, что, по-видимому, это не носит специального характера, а связано с массовым снятием книг из-за того, что нет бумаги: доказательство — полученное ею предложение из пресс-бюро, написанное в самых высоких тонах.
Она сидела — и лежала — у меня очень долго, часа три. Рассказывала о санатории, о тамошних людях, о своем отъезде. (Когда Радзинская была у меня, мы постановили, чтобы она пошла к Пешковой хлопотать о продлении срока NN в Дурмени. Это удалось, но запоздало.)
— «Меня выписали. Я взяла чемоданчик, спустилась вниз. Тут меня вдруг нагнала сестра и говорит, что я оставлена еще на месяц. — Но я как раз не из тех людей, кого можно “выписывать и оставлять, и опять выписывать,” — сказала я и уехала».
Это худо. Еще месяц там, без дома № 7, без суеты, на воздухе, много дал бы ей.
Теперь Радзинская уезжает, и она остается без ухода.
Р.М.Беньяш, как это ни странно, избрана NN в мальчики для битья, в ответчицы.
— «Мною она нисколько не интересуется. Когда я одна. Но она жаждет фигурировать вместе со мной... Когда меня везли в Дурмень, она непременно хотела сопровождать. А пока я лежала больная — ни разу не навестила». (Это неправда: навещала, но ее не допускали к NN. — Л. Ч.)
— «Сидит со мной на концерте и кладет руку на спинку моего стула...»
Я защищала Р.М., как могла, вызывая гнев. Но главное я не сказала, струсила: что скомпрометировала-то ее ведь не Беньяш...
Иван Бунин, 71 год, Франция
7 сентября.
[...]
Взят Новороссийск. И все-таки думаю — вот-вот будет большое и плохое для немцев.
Расстреляли 5 прав[ославных] священников в Праге — будто бы участвовали в убийстве какого-то немца и «укрывали у себя рус. парашютистов».
Софья Аверичева, актриса, 27 лет, доброволец, разведчица:
7 сентября.
Вернулись разведчики, сопровождавшие немцев в штаб дивизии. Анюта осталась в медсанбате. Ребята рассказывают, что австриец в машине лежал спокойно, только стонал, а «обезьяна» СС всю дорогу хулиганил, хватал Тюканову за ноги, скалил зубы, по морде чувствовалось, что говорил непристойности. У командира дивизии он тоже сначала наотрез отказался отвечать на вопросы, попробовал даже иронизировать и ехидно усмехаться. Турьев сумел его привести в чувство, и убежденный эсэсовец рассказал больше, чем от него ожидали. Пленные дали ценные показания,
Наша группа захвата представлена к наградам. Но все мы понимаем, что задание выполнено главным образом благодаря талантливости, молниеносной ориентировке, воинскому умению и личному бесстрашию нашего Докукина.
Саня Травкин принес в роту толстую сумку писем. Мне пришла посылка из Ярославского отделения Всероссийского театрального общества. Целый килограмм шоколада, пол-литра водки, два круга колбасы, голова сыра! Богатейший дар сразу же был по-братски разделен во взводе. В посылке оказалось письмо от председателя Ярославского отделения ВТО, замечательной актрисы театра имени Волкова Александры Дмитриевны Чудиновой. И еще письмо из Москвы от председателя Всероссийского театрального общества народной артистки Советского Союза Яблочкиной. Знаменитой Александры Александровны Яблочкиной. Я глазам своим не верила. Но письмо действительно адресовано мне.
Александра Александровна пишет: «...Помните всегда, что вы актриса. Внимательно приглядывайтесь к окружающей вас жизни. Запоминайте чувства, переживания людей, образы героев, чтобы потом со сцены сильно и ярко рассказать о пережитом. Помните всегда, что вы не только боец, вы — боец-актриса!»
Актриса!.. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь вернуться на сцену! Но то, что я актриса, — этого никогда не забываю. Даже в самые напряженные моменты боя где-то подсознательно фиксируются мельчайшие детали поведения людей, чья жизнь на волоске от смерти. Это профессиональное чувство, оно как рефлекс в нас. И от этого никуда не уйдешь. Пусть на страничках моего дневника останется хотя бы маленькая частица того, что я вижу, того, что переживаю, — хотя бы некоторые черты нашего великого времени, нашего героического народа, который взял на себя историческую миссию — освобождение человечества от фашизма. Это большая цель, это суровая романтика, поэзия и правда жизни.
Во второй половине дня приехали к нам артисты дивизионной бригады: Манский, Рыпневская, Аборкин. Жаль, что нет Володи Митрофанова. Он на передовой. Адъютант командира батальона. Я очень обрадовалась их приезду. Увидев меня, Мура заплакала. Она говорит: «Обидно, что театр о нас, актерах, ни разу не вспомнил». Я очень разделяю ее тоску по письмам из родных гнезд. Жить на фронте без весточек от друзей очень трудно.
Сейчас я отвечаю на письма. Поблагодарила Чудинову и всех товарищей за внимание ко мне. Попросила не забывать всех остальных своих коллег по фронту — посланцев театра Волкова. А вот с ответом Яблочкиной труднее. Боюсь, не очень хорошо получилось. Наверное, от того, что я уж очень старалась