28 сентября 1942-го года
в дневниках
Давид Самойлов, начинающий поэт, 22 года, на фронте под Тихвином:
28 сентября.
Я не «сильная личность», не ригорист, я сибарит и сластена. Но что делать! Мои убеждения сильнее меня, почти как у Тартарена.
Что лучше? Жара или холод? И холод, и жара. Если у тебя есть дом и у дома растет дерево.
Семь раз подумай, прежде чем спросить что-нибудь у друга. Не думай ни минуты, прежде чем исполнить его просьбу.
По обороне идут вести — узун-кулак — «длинное ухо». Убит тот-то, этот ранен. Уже погиб один из наших – писатель. Нет, едва ли я уйду отсюда живым!
После Семенова гром — осень долгая.
Конь тонкий, как рука, ножки вытягивает, как зайчик.
Яблоки — как сквозь колечко пропущены. Дорога — как яйцом накатана.
А мы в болоте жили недели,
Спали, не раздевая шинели,
Не снимая гранатной сумки,
Все думали солдатскую думку.
Николай Попудренко, партработник, 35 лет, командир партизанского отряда им. Сталина в большом партизанском соединении:
28 сентября.
Состоялось совещание работников штаба соединения и шемякинцев. Участвовал m[ов]. Куцак.
Разобрали подробности ухода Шемякина и Куцака с Чечерских лесов и почему они оставили некоторые отряды и допустили разброд.
Они старались доказать свою правоту, но их доводы остались неубедительными. Факт, что Шемякин, во время появления немцев на этой территории, решил двигаться через фронт. в советский тыл.
Куцак, который еще до прихода Шемякина руководил отрядами, пошел также с Шемякиным — оставив все отряды на произволяще. Более того — дал установку разойтись по мелким группам, в результате разброд и многие «партизаны» сдались немцам, а некоторых немцы полонили.
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, политработник, Ленинград:
28 сентября.
Получил тезисы ЦК для агитаторов от 18 сентября. Решается судьба Родины, Октября. На многие годы будет определена судьба всех народов. Опасность возросла. Противник стремится отрезать Юго-Восток от Центра и Севера, захватить и эвакуировать важнейшие районы, нефть и затем бросить силы против Москвы и Ленинграда... Главные силы брошены на Юг.
Остановить врага во что бы то ни стало!
У нас есть опытная многомиллионная армия, военная промышленность, превосходный тыл. Образцы стойкости: Москва, Ленинград, Сталинград, Тула и др. Противник несет огромные потери, немцы наступают на одной пятой фронта...
Усилить отпор!
Положение в Сталинграде осложняется. В сводках «вклинение», «тяжелые оборонные бои».
...К вечеру общая воздушная тревога. Вой, гудки. Хлопают зенитки. Слышно пять-шесть тяжелых разрывов бомб. (Это был налет 18 «юнкерсов», отбили. Сбито 2 самолета.)
Вера Инбер, поэт, 52 года, Ленинград:
28 сентября 1942 года. Сегодня ночью чуть не сошла с ума от бессонницы и от четвертой главы. И от мысли о Жанне. Давно уже не было у меня такой лютой ночи.
Илья Эренбург, писатель, 52 года, Москва:
Двадцать восьмого сентября 1942 года Советское правительство признало Национальный комитет сражающейся Франции как единственную организацию, имеющую право выступать от лица французского народа. Гарро меня обнимал. Он выступил по радио со страстной речью: «Сейчас становится все более ясно, что будущее Европы зависит от взаимного доверья между СССР и Францией, которая вернет себе престиж и величье». В ресторане «Арагви» Гарро восклицал: «Мы должны повесить всех генералов вермахта, это не военные, а преступники!..»
Михаил Пришвин, 69 лет, Ярославская область, Переславль-Залесский район:
28 сентября.
Хмуро и тепло, но ветер как будто начинает повертывать к северу, и вот птички перелетные, ныряющими в воздухе стайками летят по ветру на юг. Где-то в нашем темном бору березы и осины стоят, и оттуда вместе с птицами летят листики. Туда глядеть — не поймешь, кто? — птичка ли, кто? — листик ли, а как сравняются с темным бором — птичек не видно, а золотые и красные листики оказываются на темном и многие виснут на соснах и елях.
Между высокими соснами по тропе с туго насыпанными хвоями я неслышно шел и раздумывал о несчастном Николае Васильевиче и многих таких хороших людях, забитых тяжестью своего долга перед ближними. Знают и они, конечно, что есть в душе нашей долг более высокий, чем наш долг перед ближними, что есть у Бога большой запас оправданий тех, кто, устроив свои долги ближним, а если придется, то и не устроив долги, отдается тому высшему долгу. Но эти люди, как Н. В., они просто не в силах отдаться выполнению того высшего долга, они не верят в свои силы для этого: у них нет сил. Но тут в таких положениях силы должны быть у человека, и вся нравственность человека в этих случаях сводится к силе: есть эта сила — бросай ближних своих ради Бога, нет — пусть ближние изгрызут себя в обыкновенном нашем житейском аду, как дети грызут кочерыжки.
Милые люди — вся старая хорошая Россия — сколько я вас знаю на свете, и мне кажется, теперь осенью это не листики летят вместе с птичками, а души этих милых и слабых людей наконец-то оторвались от своих ближних, пробуют лететь вместе с птичками в теплые края и не могут и остаются желтыми и красными пятнами на острых темных хвоях могучих деревьев, способных выстаивать сильнейшие морозы и зеленеть на снегу.
<Позднейшая приписка: Тут надо выписать образы милых людей, виноватых жалостливой слабостью, сам царь Николай был такой.>
Пользоваться мелкими услугами людей, как делает теща, это значит растрачивать себя, потому что за эти услуги взыскивается всегда много больше, чем они стоят.
Собираемся в Москву 30-го в сент. в среду. Основные дела: 1) Части для машины, 2) Выручка пайков у Елены У., 3) Чхеидз
Всеволод Иванов, писатель, драматург, 48 лет, Ташкент:
28 сентября.
Понедельник.
Судя по скупым намекам сводки, положение в Сталинграде отчаянное, да и в Моздоке немцы идут.
Обедающие в Доме Академика профессора выдумали, для сбережения обуви, ходить не по тротуару, а по рельсам — «обувь меньше трется». Я видел сегодня профессора Б.И. Сыромятникова, доктора юридических наук, в кавказской войлочной шляпе, трепетно покачивающегося по рельсам.
Выправил охотничье свидетельство. В охотничьем магазине можно приобрести ружье «Перданку». Я написал комиссару Анисимову просьбу — одолжить мне его ружье на две недели. Если не даст — куплю «перданку». Это будет похоже на хождение по рельсам.
Был вечером А. Эфрос. Спорили о важности беспартийного воздействия на массы, в смысле советском, конечно. Я говорил, что имеет полное право и так или иначе будет выражено в прессе, может быть, даже созданием газеты. Эфрос отрицал. Придает большое значение образованию. Ну, это и естественно — профессора обычно всех непрофессоров считают дураками. Шестопал сказал, что заводы из Ташкента не эвакуируются и уговаривал меня поехать в Москву: «Надо показаться». Когда я сказал, что меня в Москву не тянет и что я, как выяснилось, с большим удовольствием могу жить в провинции, — он выразил крайнее удивление. Опять профессорский взгляд. А я верно, с величайшим удовольствием, поселился бы где-нибудь у гор, возле русского села, имел бы большую библиотеку, коня, — и больше мне ничего не нужно. Разве бы скучал только по радио!.. Но, должно быть, не судьба
Давид Самойлов, начинающий поэт, 22 года, на фронте под Тихвином:
28 сентября.
Я не «сильная личность», не ригорист, я сибарит и сластена. Но что делать! Мои убеждения сильнее меня, почти как у Тартарена.
Что лучше? Жара или холод? И холод, и жара. Если у тебя есть дом и у дома растет дерево.
Семь раз подумай, прежде чем спросить что-нибудь у друга. Не думай ни минуты, прежде чем исполнить его просьбу.
По обороне идут вести — узун-кулак — «длинное ухо». Убит тот-то, этот ранен. Уже погиб один из наших – писатель. Нет, едва ли я уйду отсюда живым!
После Семенова гром — осень долгая.
Конь тонкий, как рука, ножки вытягивает, как зайчик.
Яблоки — как сквозь колечко пропущены. Дорога — как яйцом накатана.
А мы в болоте жили недели,
Спали, не раздевая шинели,
Не снимая гранатной сумки,
Все думали солдатскую думку.
Николай Попудренко, партработник, 35 лет, командир партизанского отряда им. Сталина в большом партизанском соединении:
28 сентября.
Состоялось совещание работников штаба соединения и шемякинцев. Участвовал m[ов]. Куцак.
Разобрали подробности ухода Шемякина и Куцака с Чечерских лесов и почему они оставили некоторые отряды и допустили разброд.
Они старались доказать свою правоту, но их доводы остались неубедительными. Факт, что Шемякин, во время появления немцев на этой территории, решил двигаться через фронт. в советский тыл.
Куцак, который еще до прихода Шемякина руководил отрядами, пошел также с Шемякиным — оставив все отряды на произволяще. Более того — дал установку разойтись по мелким группам, в результате разброд и многие «партизаны» сдались немцам, а некоторых немцы полонили.
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, политработник, Ленинград:
28 сентября.
Получил тезисы ЦК для агитаторов от 18 сентября. Решается судьба Родины, Октября. На многие годы будет определена судьба всех народов. Опасность возросла. Противник стремится отрезать Юго-Восток от Центра и Севера, захватить и эвакуировать важнейшие районы, нефть и затем бросить силы против Москвы и Ленинграда... Главные силы брошены на Юг.
Остановить врага во что бы то ни стало!
У нас есть опытная многомиллионная армия, военная промышленность, превосходный тыл. Образцы стойкости: Москва, Ленинград, Сталинград, Тула и др. Противник несет огромные потери, немцы наступают на одной пятой фронта...
Усилить отпор!
Положение в Сталинграде осложняется. В сводках «вклинение», «тяжелые оборонные бои».
...К вечеру общая воздушная тревога. Вой, гудки. Хлопают зенитки. Слышно пять-шесть тяжелых разрывов бомб. (Это был налет 18 «юнкерсов», отбили. Сбито 2 самолета.)
Вера Инбер, поэт, 52 года, Ленинград:
28 сентября 1942 года. Сегодня ночью чуть не сошла с ума от бессонницы и от четвертой главы. И от мысли о Жанне. Давно уже не было у меня такой лютой ночи.
Илья Эренбург, писатель, 52 года, Москва:
Двадцать восьмого сентября 1942 года Советское правительство признало Национальный комитет сражающейся Франции как единственную организацию, имеющую право выступать от лица французского народа. Гарро меня обнимал. Он выступил по радио со страстной речью: «Сейчас становится все более ясно, что будущее Европы зависит от взаимного доверья между СССР и Францией, которая вернет себе престиж и величье». В ресторане «Арагви» Гарро восклицал: «Мы должны повесить всех генералов вермахта, это не военные, а преступники!..»
Михаил Пришвин, 69 лет, Ярославская область, Переславль-Залесский район:
28 сентября.
Хмуро и тепло, но ветер как будто начинает повертывать к северу, и вот птички перелетные, ныряющими в воздухе стайками летят по ветру на юг. Где-то в нашем темном бору березы и осины стоят, и оттуда вместе с птицами летят листики. Туда глядеть — не поймешь, кто? — птичка ли, кто? — листик ли, а как сравняются с темным бором — птичек не видно, а золотые и красные листики оказываются на темном и многие виснут на соснах и елях.
Между высокими соснами по тропе с туго насыпанными хвоями я неслышно шел и раздумывал о несчастном Николае Васильевиче и многих таких хороших людях, забитых тяжестью своего долга перед ближними. Знают и они, конечно, что есть в душе нашей долг более высокий, чем наш долг перед ближними, что есть у Бога большой запас оправданий тех, кто, устроив свои долги ближним, а если придется, то и не устроив долги, отдается тому высшему долгу. Но эти люди, как Н. В., они просто не в силах отдаться выполнению того высшего долга, они не верят в свои силы для этого: у них нет сил. Но тут в таких положениях силы должны быть у человека, и вся нравственность человека в этих случаях сводится к силе: есть эта сила — бросай ближних своих ради Бога, нет — пусть ближние изгрызут себя в обыкновенном нашем житейском аду, как дети грызут кочерыжки.
Милые люди — вся старая хорошая Россия — сколько я вас знаю на свете, и мне кажется, теперь осенью это не листики летят вместе с птичками, а души этих милых и слабых людей наконец-то оторвались от своих ближних, пробуют лететь вместе с птичками в теплые края и не могут и остаются желтыми и красными пятнами на острых темных хвоях могучих деревьев, способных выстаивать сильнейшие морозы и зеленеть на снегу.
<Позднейшая приписка: Тут надо выписать образы милых людей, виноватых жалостливой слабостью, сам царь Николай был такой.>
Пользоваться мелкими услугами людей, как делает теща, это значит растрачивать себя, потому что за эти услуги взыскивается всегда много больше, чем они стоят.
Собираемся в Москву 30-го в сент. в среду. Основные дела: 1) Части для машины, 2) Выручка пайков у Елены У., 3) Чхеидз
Всеволод Иванов, писатель, драматург, 48 лет, Ташкент:
28 сентября.
Понедельник.
Судя по скупым намекам сводки, положение в Сталинграде отчаянное, да и в Моздоке немцы идут.
Обедающие в Доме Академика профессора выдумали, для сбережения обуви, ходить не по тротуару, а по рельсам — «обувь меньше трется». Я видел сегодня профессора Б.И. Сыромятникова, доктора юридических наук, в кавказской войлочной шляпе, трепетно покачивающегося по рельсам.
Выправил охотничье свидетельство. В охотничьем магазине можно приобрести ружье «Перданку». Я написал комиссару Анисимову просьбу — одолжить мне его ружье на две недели. Если не даст — куплю «перданку». Это будет похоже на хождение по рельсам.
Был вечером А. Эфрос. Спорили о важности беспартийного воздействия на массы, в смысле советском, конечно. Я говорил, что имеет полное право и так или иначе будет выражено в прессе, может быть, даже созданием газеты. Эфрос отрицал. Придает большое значение образованию. Ну, это и естественно — профессора обычно всех непрофессоров считают дураками. Шестопал сказал, что заводы из Ташкента не эвакуируются и уговаривал меня поехать в Москву: «Надо показаться». Когда я сказал, что меня в Москву не тянет и что я, как выяснилось, с большим удовольствием могу жить в провинции, — он выразил крайнее удивление. Опять профессорский взгляд. А я верно, с величайшим удовольствием, поселился бы где-нибудь у гор, возле русского села, имел бы большую библиотеку, коня, — и больше мне ничего не нужно. Разве бы скучал только по радио!.. Но, должно быть, не судьба