12 октября 1942-го года
в дневниках
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, политработник, Ленинград:
12 октября.
Солнце...
Немецкие разведчики. Барраж наших, гул...
В 6 часов радио: Сталинград отбивает противника.
Наши опять очистили пятачок у Дубровки. Сколько там полегло?.. Волховский фронт «споткнулся» на Синявинской роще... Почти взяли, но немецкая авиация — сотни самолетов — не дала развернуться... Сейчас наши опять готовятся.
Написал статью против трусов и предателей. Есть отдельные возмутительные случаи... Что за типы!..
Написал статью для армейской и флотской газет.
В «КБФ» в комплекте 1922 года нашли мои очерки об «Океане», о шефстве комсомола над флотом... Просят дать материал к 20-летию шефства. (16 октября 1922 года я был в море — на «Океане».)
Надо готовить материал к Октябрю, в частности — радиопередачи с мест Октябрьских событий 1917 года.
Прочел приказ от 8 октября сего года — о новых боевых порядках Красной Армии. Усиливается оснащение рот и батальонов орудиями и минометами. Даны и указания о месте командира в бою: не в первой цепи и не впереди, а в пункте, где удобно руководить и наблюдать...
Анна Остроумова-Лебедева, художник, 71 год, Ленинград:
12 октября.
Ленинград. Понедельник. Температура на улице падает и так же падает температура в квартире. Уже вытащен мой ватный, восточный халат и я облекаюсь с неохотой в него. Он стесняет движения.
Кончала сегодня вторую гравюру: «Набережная Невы», справа край судна, вдали Литейный мост, а внизу, у воды мальчишки ловят рыбу.
Примечание:
Ольга Берггольц, поэт, 32 года, Ленинград:
12/Х-42 г.
Опять сегодня чудесные письма от читателей с Большой земли, пересланные «Комсом<ольской> Правдой», и среди них — письмо от Анфисы! Милая, милая моя! Какой хороший она человек, и, читая ее письмо, полное любви ко мне, настоящего человеческого уважения и даже восхищенья, я [<1 сл. нрзб>] испытывала смущение и удивленье: неужели я все-таки хороший человек, что вот люди меня не забывают, пишут обо мне такое? Неужели я что-то истинное и теплое давала и даю людям? Странно, но, несмотря на поток таких писем, — я все меньше верю в это. Наверное — нет, определенно из-за того, что не сберегла Колю, — вот это пренебрежительное отношение к самой себе, вроде как рукой махнула на свою несостоявшуюся личность. Я не ханжу, нет...
Взяла ордер на ту квартиру на Троицкой, хотя в одну комнатку, правда совершенно изолированную и маленькую, придется составить вещи квартирохозяина и опечатать их. В райсовете говорят: «Да что вы тревожитесь, — может, он уже умер или убит, может, не вернется с войны, — квартира останется за вами». Нехорошо жить, рассчитывая на смерть хозяина жилища, куда въезжаешь. Они еще говорят, что, если он вернется здрав и невредим, ему предоставят площадь в другом доме. Это другое дело. Пусть выживет, пусть вернется, и всем, кто будет [при] возвращаться, должен быть готов теплый и светлый угол.
Уже половина октября, я не начинала поэму, а вчера получила от горкома задание — писать приветствие Сталину от имени общеленинградского митинга в день 7 ноября. Вот, тоже, комиссия... Но написать надо хорошо, не из суетного тщеславия и желания выделиться (ведь текст поручили написать еще ряду писателей), — а просто потому, что такую работу нельзя делать недобросовестно... Надо <Далее обрыв текста — четверть тетрадного листа утрачена.>
Минутами появляется превосходное, почти трепетное рабочее настроение, но никак не использую его, — т. к. тотчас подвертывается то одно, то другое, — рассосредотачивает. И такая жадная стала я до Юркиной ласки, — просто неприятно иногда самой, слишком уж чувственное настроение. И это мешает сосредоточиться на работе. Правда, не стоило бы торопиться, — пусть копятся строки между житейскими делами, пусть зреет поэма внутри, — а она зреет, хоть я и веду рассеянный образ жизни... Ее, как любовь, по библейскому закону нельзя вызывать, пока она не вожделеет. В конце концов, не такая уж катастрофа, если она не появится в юбилейные дни, — не будет на ней печати официоза, не будет в ряду с потоком поздравительных стишков. Гнать такую тему нель<зя ни за что в?> жизни. Мне очень верят и будут читать <Далее обрыв текста — четверть тетрадного листа утрачена.>
<ав>торитета. Это, м<ежду> п<рочим>, очень мешает. Надо отбросить все это, освободиться от своего «имени» и писать от себя и о себе, как о безвестном, — как раньше, и простом человеке, писать открыто, без расчета на печать и т. п.. Только не потрафлять — никому, даже дорогому мне читателю, чувствуя его — как себя... И — проще, проще. Нет, ничего, разгонюсь.
Михаил Пришвин, 69 лет, Ярославская область, Переславль-Залесский район:
12 октября.
Теплая погода, тишина с последними золотыми листочками. Набрал корзину маслят.
После первых морозов вымерзли червивые грибы и, когда настало последнее тепло, показались хорошие не червивые грибы. Я сам после московских моих морозов вышел в лес чистеньким и теперь даже почти в середине октября набрал целую корзину маслят.
Мало-помалу пришел в себя и понял, как неразумно я вел себя в Москве, впитывая злобу времени. Пора с этой ориентировкой в политике совершенно покончить. Существует целый великий мир независимых ценностей, которых мой долг открывать людям всеми доступными мне средствами. Не нужно для этого куда-то ездить, надо их принимать к сердцу, жить ими и действовать. Надо расстаться с червивой средой и дальше расти. Пусть зима скоро наступит, около зимы, как теперь глубокой осенью, бывает чистое время.
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, политработник, Ленинград:
12 октября.
Солнце...
Немецкие разведчики. Барраж наших, гул...
В 6 часов радио: Сталинград отбивает противника.
Наши опять очистили пятачок у Дубровки. Сколько там полегло?.. Волховский фронт «споткнулся» на Синявинской роще... Почти взяли, но немецкая авиация — сотни самолетов — не дала развернуться... Сейчас наши опять готовятся.
Написал статью против трусов и предателей. Есть отдельные возмутительные случаи... Что за типы!..
Написал статью для армейской и флотской газет.
В «КБФ» в комплекте 1922 года нашли мои очерки об «Океане», о шефстве комсомола над флотом... Просят дать материал к 20-летию шефства. (16 октября 1922 года я был в море — на «Океане».)
Надо готовить материал к Октябрю, в частности — радиопередачи с мест Октябрьских событий 1917 года.
Прочел приказ от 8 октября сего года — о новых боевых порядках Красной Армии. Усиливается оснащение рот и батальонов орудиями и минометами. Даны и указания о месте командира в бою: не в первой цепи и не впереди, а в пункте, где удобно руководить и наблюдать...
Анна Остроумова-Лебедева, художник, 71 год, Ленинград:
12 октября.
Ленинград. Понедельник. Температура на улице падает и так же падает температура в квартире. Уже вытащен мой ватный, восточный халат и я облекаюсь с неохотой в него. Он стесняет движения.
Кончала сегодня вторую гравюру: «Набережная Невы», справа край судна, вдали Литейный мост, а внизу, у воды мальчишки ловят рыбу.
Примечание:
Ольга Берггольц, поэт, 32 года, Ленинград:
12/Х-42 г.
Опять сегодня чудесные письма от читателей с Большой земли, пересланные «Комсом<ольской> Правдой», и среди них — письмо от Анфисы! Милая, милая моя! Какой хороший она человек, и, читая ее письмо, полное любви ко мне, настоящего человеческого уважения и даже восхищенья, я [<1 сл. нрзб>] испытывала смущение и удивленье: неужели я все-таки хороший человек, что вот люди меня не забывают, пишут обо мне такое? Неужели я что-то истинное и теплое давала и даю людям? Странно, но, несмотря на поток таких писем, — я все меньше верю в это. Наверное — нет, определенно из-за того, что не сберегла Колю, — вот это пренебрежительное отношение к самой себе, вроде как рукой махнула на свою несостоявшуюся личность. Я не ханжу, нет...
Взяла ордер на ту квартиру на Троицкой, хотя в одну комнатку, правда совершенно изолированную и маленькую, придется составить вещи квартирохозяина и опечатать их. В райсовете говорят: «Да что вы тревожитесь, — может, он уже умер или убит, может, не вернется с войны, — квартира останется за вами». Нехорошо жить, рассчитывая на смерть хозяина жилища, куда въезжаешь. Они еще говорят, что, если он вернется здрав и невредим, ему предоставят площадь в другом доме. Это другое дело. Пусть выживет, пусть вернется, и всем, кто будет [при] возвращаться, должен быть готов теплый и светлый угол.
Уже половина октября, я не начинала поэму, а вчера получила от горкома задание — писать приветствие Сталину от имени общеленинградского митинга в день 7 ноября. Вот, тоже, комиссия... Но написать надо хорошо, не из суетного тщеславия и желания выделиться (ведь текст поручили написать еще ряду писателей), — а просто потому, что такую работу нельзя делать недобросовестно... Надо <Далее обрыв текста — четверть тетрадного листа утрачена.>
Минутами появляется превосходное, почти трепетное рабочее настроение, но никак не использую его, — т. к. тотчас подвертывается то одно, то другое, — рассосредотачивает. И такая жадная стала я до Юркиной ласки, — просто неприятно иногда самой, слишком уж чувственное настроение. И это мешает сосредоточиться на работе. Правда, не стоило бы торопиться, — пусть копятся строки между житейскими делами, пусть зреет поэма внутри, — а она зреет, хоть я и веду рассеянный образ жизни... Ее, как любовь, по библейскому закону нельзя вызывать, пока она не вожделеет. В конце концов, не такая уж катастрофа, если она не появится в юбилейные дни, — не будет на ней печати официоза, не будет в ряду с потоком поздравительных стишков. Гнать такую тему нель<зя ни за что в?> жизни. Мне очень верят и будут читать <Далее обрыв текста — четверть тетрадного листа утрачена.>
<ав>торитета. Это, м<ежду> п<рочим>, очень мешает. Надо отбросить все это, освободиться от своего «имени» и писать от себя и о себе, как о безвестном, — как раньше, и простом человеке, писать открыто, без расчета на печать и т. п.. Только не потрафлять — никому, даже дорогому мне читателю, чувствуя его — как себя... И — проще, проще. Нет, ничего, разгонюсь.
Михаил Пришвин, 69 лет, Ярославская область, Переславль-Залесский район:
12 октября.
Теплая погода, тишина с последними золотыми листочками. Набрал корзину маслят.
После первых морозов вымерзли червивые грибы и, когда настало последнее тепло, показались хорошие не червивые грибы. Я сам после московских моих морозов вышел в лес чистеньким и теперь даже почти в середине октября набрал целую корзину маслят.
Мало-помалу пришел в себя и понял, как неразумно я вел себя в Москве, впитывая злобу времени. Пора с этой ориентировкой в политике совершенно покончить. Существует целый великий мир независимых ценностей, которых мой долг открывать людям всеми доступными мне средствами. Не нужно для этого куда-то ездить, надо их принимать к сердцу, жить ими и действовать. Надо расстаться с червивой средой и дальше расти. Пусть зима скоро наступит, около зимы, как теперь глубокой осенью, бывает чистое время.