27 октября 1937-го года
в дневниках
Александр Гладков, драматург, 25 лет, Москва:
27 октября.
Яркий солнечный день. Продал букинисту кое-что из книжного старья и чувствую себя Крезом. И сразу покупаю новинки: «Драмы» Синга, «Байрон»
Моруа и второй том романа Ю. Слезкина «Отречение», в котором есть аромат времени.
Все газеты заполнены на три четверти постановлениями о выдвижениях кандидатов в депутаты. Зачем-то печатаются похожие друг на друга, как две капли воды, стандартные тексты постановлений. Гораздо было бы интересней прочесть подробные биографии будущих депутатов. Во многих округах одновременно выставляются кандидатуры Сталина, Молотова, Кагановича, Ежова, Ворошилова, Жданова, Андреева. Постышев, об опале которого давно поговаривают, выставлен от Куйбышева. Выставлены чекисты Фриновский, Заковский, Реденс, Берман, Люшков и др. Выставлены: Вышинский, Щербаков, Косиор, Блюхер, Чубарь, Дыбенко, Стецкий, Г.Димитров, Г.Петровский (об опале которого тоже поговаривали), Микоян, Угаров, Хрущев, Маленков, Булганин, Межлаук, Егоров, Поскребышев, Шолохов и др. Выставлен и наш (друг В.Э. и З.Н.) Иван Панфилович Белов — он сейчас в Белоруссии.
Вчера гулял с Х. Его редакция переехала в новое помещение на Тверском бульваре напротив памятника Тимирязеву. Наркомюстом РСФСР после Антонова-Овсеенко назначен В.Дмитриев. Х. опровергает «бродячие сюжеты» об арестах на вокзале в первую минуту по приезде и Антонова-Овсеенко и Миши Шульмана, которого он, оказывается, знает. Бубнов арестован. Это уже точно. Арестован и Н.А. Милютин, один из членов первого Совнаркома, тоже друг Мейерхольда <...>
Что еще нового? На острове Врангеля найден прилично сохранившийся труп мамонта. Умер писатель Алексей Чапыгин. Завершается установка рубиновых звезд на башнях Кремля. «Краткий курс истории СССР» под редакцией Шестакова напечатан уже тиражом 5 миллионов.
Вечером звонит Лида. Говорит, что не может ночевать одна в квартире, и просит придти. Иду. Она собирается переехать к тетке в Киев
Дневники дрейфующей станции "Северный Полюс-1"
Эрнст Кренкель, 33 года, радист:
27 октября.
Ночью снова крутил лебедку с Ширшовым. Брали глубину. Наше место — 84°12' северной широты и 2°5' восточной долготы. Глубина — 3 257 метров. Океан начинает мелеть.
Лебедка крутилась на редкость хорошо и легко. Поэтому не будили Папанина и Федорова. Под самый конец, когда оставалось метров 700, Женя сам проснулся и пришел. Утром приятно поработать на лебедке: прогреешься и разомнешь косточки. После лебедки у меня как рукой сняло кислое настроение последних дней.
Ночью мечтал о хорошем бифштексе, чайной колбасе, французской булке, миногах и... стопке водки. До того размечтался, что к утреннему чаю нарезал сосисок и сделал с ними яичницу.
Несколько дней стоит штилевая погода. Передаю только метео. Много телеграмм в предпраздничные номера газет уже записаны в журнал и дожидаются очереди.
Не знаю, сумею ли дотянуть аккумуляторы до ветра. Барометр резко идет вниз.
Кстати, день сегодня юбилейный (для меня). Ровно год назад я прибыл на «Сибирякове» с Северной Земли в Архангельск. Пристали в 5 часов утра. Рассветало. В 8 уже был в городе. Запомнилась первая парикмахерская. Обычная убогая, провинциальная парикмахерская. Но там было тепло, светло (горели еще лампы) и пахло одеколоном. Чувствовал себя, как в раю. А тут еще — Москва...
В вечернем выпуске Москва сообщила, что французский президент посетил наш павильон на Международной выставке в Париже. Интересовался арктической работой и осматривал точную копию «палатки Папанина».
Иван Майский, дипломат, 53 года, полномочный представитель СССР в Англии, Лондон:
27 октября.
Закончилась «первая пятилетка» моего полпредствования в Англии!
Живо вспоминаю день 27 октября 1932 г.
Назначение полпредом в Лондон явилось для меня полной неожиданностью. Правда, читая в Гельсингфорсе в «Манчестер гардиан» сообщения о предстоящем уходе [Г.Я.] Сокольникова, я не раз прикидывал в уме, кто бы мог быть его наследником. Однако, мысленно перебирая всех возможных кандидатов, я почему-то никогда не думал о самом себе. Мне казалось, что я еще «недостоин» столь высокого и ответственного поста. Правда, до меня доходили слухи, что НКИД считает меня одним из наиболее удачных полпредов и что, вероятно, в ближайшем будущем я буду переведен из Финляндии в какое-то другое место (так мне, по крайней мере, рассказывал вернувшийся в августе 1932 г. из отпуска в Москве 1-й секретарь [Н.Г.] Поздняков), но дальше таких постов, как Прага или Варшава, моя фантазия не шла.
И вдруг 3 сентября я получил от М.М. уведомление, что назначен полпредом в Англию. Я не верил своим глазам. Телеграмма пришла рано утром. Я зашел в спальню, где еще спала Агния, и, разбудивши ее, сказал:
— У меня есть важная новость.
— Что? Что такое? — сразу взволновалась она. — На счет Н.?
У нас было в то время очень трудное положение с одним из сотрудников, и я с минуты на минуту ждал по этому поводу решения Москвы.
— Какой там Н.! — воскликнул я. — Дело гораздо серьезнее.
И я сообщил Агнии о моем новом назначении. Она была поражена не меньше меня. Тут же, в спальне, мы стали со всех сторон обсуждать создавшееся положение и наскоро набрасывать наши ближайшие планы.
Я был очень тронут доверием, проявленным в отношении меня М.М. и директивной инстанцией, и выразил свои чувства в ответной телеграмме. Известие о моем переводе в Лондон совершенно потрясло нашу гельсингфорскую колонию, особенно же торгпреда, покойного ныне т. Стоковского. Меня поздравляли, жали мне руки, желали успеха и счастья. Мы несколько раз снимались — всей колонией и группами. На прощанье колония устроила нам теплые проводы.
Спустя несколько дней я заехал в МИД и сообщил Ирьо-Коскинену, который тогда занимал пост мининдела, что уезжаю совсем из Финляндии.
— Т.е. как совсем? — с недоумением спросил Коскинен. — Что же вы будете теперь делать?
— Мое правительство назначило меня послом в Лондон.
— В Лондон?
Медлительный финский ум Коскинена никак не мог сразу освоить значение моих слов. Тогда я подробно разъяснил ему, что получил назначение полпредом в Англию, что, поэтому, моя работа в Гельсингфорсе естественно заканчивается, и что в недалеком будущем я должен буду совсем покинуть Финляндию. Я прибавил несколько любезных слов по поводу моего удовлетворения от трех с половиной лет пребывания в Гельсингфорсе и удовольствия в течение полутора лет работать вместе с ним. Только теперь Коскинен, наконец, понял, что случилось. Он помолчал минутку и затем сказал:
— Я бы выразил глубокое сожаление по поводу того, что мы теряем Вас, если бы я не сознавал, какое повышение для Вас означает это назначение. Позвольте поэтому поздравить Вас.
Затем началось ожидание английского «агремана». Лондон не спешил с ответом: прошло почти три недели, прежде чем из Англии пришло наконец, согласие. Виноват, перепутал последовательность событий: сначала я получил «агреман», а потом уже имел только что изложенный разговор с Коскиненом. Но это не так важно...
М.М. писал, что не позже второй половины октября я должен быть в Лондоне и, поэтому предлагал немедленно же взять месячный отпуск. Я, однако, как раз заканчивал редактирование второго издания «Современной Монголии», понимал, что в Англии, особенно в первые 6 месяцев, мне будет не до литературных работ, и потому, отказавшись от отпуска, предпочел остаться в Финляндии для того, чтобы довести свой труд до конца (к сожалению, по разным причинам второе издание моей книги о Монголии так и не появилось до сих пор).
Финны были поражены и огорчены моим отъездом. Правда, мне приходилось с ними много драться. В самые последние недели перед моим уходом из Гельсингфорса я опять дал им по носу в связи с нелепой выходкой полицейского начальника в Сало, вздумавшего, было, арестовать и меня, и мою машину (правда, не зная, кто находится в автомобиле) за то, что я обогнал его на дороге. Тем не менее финны чувствовали, что я не стремлюсь к обострению отношений, а наоборот, работаю над их улучшением, кроме того им льстило, что я интересуюсь Финляндией, ее народом, историей, искусством... Словом, финны были огорчены. Устроили мне «дружеские проводы», на которых жена Коскинена (муж ее как раз был в Женеве) выпила несколько лишку. Финские журналисты, которым я устроил прощальный прием, наговорили мне массу комплиментов. 2 октября я покинул Гельсингфорс и после краткой остановки в Ленинграде попал наконец в Москву.
О пребывании в Москве у меня остались какие-то смутные воспоминания. Пробыли мы в столице дней 15 и все время куда-то торопились. Имел я несколько бесед с М.М. Ознакомился с материалами. Перед отъездом побывал у В.М. Он дал мне, между прочим, такой наказ:
— Заводите возможно больше связей — во всех слоях, со всеми кругами! Будьте в курсе всего, что происходит в Англии, и информируйте нас.
Во время работы в Лондоне я следовал этому указанию. И могу смело сказать — не без успеха.
Выехал в Лондон, к новому месту назначения, что-то около 20 октября. Ехали вместе с покойным Довгалевским и его Н.П., возвращавшимися из отпуска в Париж. По дороге много беседовал с В.С.. Он рассказал мне подробно, между прочим, историю своих переговоров с [А.] Гендерсоном о возобновлении англо-советских отношений. В Берлине сделали остановку. Довгалевский уехал в Париж в тот же день, а мы с Агнией провели в Берлине дня два. В Париже мы просидели тоже несколько дней: Агния здесь экипировалась, а когда женщина пополняет свой гардероб, это всегда требует времени. Впрочем, Агния в данном отношении еще скромный человек.
27 утром мы выехали из Парижа в Лондон. Перед отъездом я позвонил в Лондон и попросил [С.Б.] Кагана встретить меня в Дувре. Путь между двумя западными столицами прошел без всяких приключений. Море было сравнительно спокойно. По дороге от Дувра до Лондона Каган наскоро знакомил меня с текущими делами. На вокзале в Лондоне нас ожидала почти вся колония — человек 300. Был также [Дж.] Монк как представитель ФО. На платформе произошла страшная сумятица. Товарищи с громкими криками окружили нас, начались страшные толкотня и давка. Газетные фотографы открыли свою бомбардировку. Бедный Монк оказался отброшенным и оттиснутым далеко в сторону. Я с трудом его разыскал и сказал несколько вежливых слов. Монк ничуть не изменился: он был все такой же, как тогда, семь лет назад, когда я впервые нанес ему визит в 1925 г., будучи назначен в Лондон советником.
Предшествуемые несколькими бравыми полисменами мы, окруженные шумной толпой товарищей, медленно продвигались по платформе к выходу. Еще момент — и мы в шикарной полпредской машине быстро несемся по знакомым улицам Лондона «домой», на 13, Kensington Palace Gardens, W8...
Входим медленно по каменной лестнице в прихожую... Подымаемся во второй этаж... Отворяем двери своей квартиры с надписью «private»... Обходим комнаты... Смотрим в окна....
Новый дом, новая страна, новая работа. А в голове, как молния, мысль:
— Сколько времени мне придется здесь провести? Что увидать? Что пережить? Что несет мне будущее?..
С того момента прошло 5 лет. И каких пять лет!
А в голове опять, как молния, мысль:
— Сколько времени еще? И что принесет это остающееся мне время?
Александр Гладков, драматург, 25 лет, Москва:
27 октября.
Яркий солнечный день. Продал букинисту кое-что из книжного старья и чувствую себя Крезом. И сразу покупаю новинки: «Драмы» Синга, «Байрон»
Моруа и второй том романа Ю. Слезкина «Отречение», в котором есть аромат времени.
Все газеты заполнены на три четверти постановлениями о выдвижениях кандидатов в депутаты. Зачем-то печатаются похожие друг на друга, как две капли воды, стандартные тексты постановлений. Гораздо было бы интересней прочесть подробные биографии будущих депутатов. Во многих округах одновременно выставляются кандидатуры Сталина, Молотова, Кагановича, Ежова, Ворошилова, Жданова, Андреева. Постышев, об опале которого давно поговаривают, выставлен от Куйбышева. Выставлены чекисты Фриновский, Заковский, Реденс, Берман, Люшков и др. Выставлены: Вышинский, Щербаков, Косиор, Блюхер, Чубарь, Дыбенко, Стецкий, Г.Димитров, Г.Петровский (об опале которого тоже поговаривали), Микоян, Угаров, Хрущев, Маленков, Булганин, Межлаук, Егоров, Поскребышев, Шолохов и др. Выставлен и наш (друг В.Э. и З.Н.) Иван Панфилович Белов — он сейчас в Белоруссии.
Вчера гулял с Х. Его редакция переехала в новое помещение на Тверском бульваре напротив памятника Тимирязеву. Наркомюстом РСФСР после Антонова-Овсеенко назначен В.Дмитриев. Х. опровергает «бродячие сюжеты» об арестах на вокзале в первую минуту по приезде и Антонова-Овсеенко и Миши Шульмана, которого он, оказывается, знает. Бубнов арестован. Это уже точно. Арестован и Н.А. Милютин, один из членов первого Совнаркома, тоже друг Мейерхольда <...>
Что еще нового? На острове Врангеля найден прилично сохранившийся труп мамонта. Умер писатель Алексей Чапыгин. Завершается установка рубиновых звезд на башнях Кремля. «Краткий курс истории СССР» под редакцией Шестакова напечатан уже тиражом 5 миллионов.
Вечером звонит Лида. Говорит, что не может ночевать одна в квартире, и просит придти. Иду. Она собирается переехать к тетке в Киев
Дневники дрейфующей станции "Северный Полюс-1"
Эрнст Кренкель, 33 года, радист:
27 октября.
Ночью снова крутил лебедку с Ширшовым. Брали глубину. Наше место — 84°12' северной широты и 2°5' восточной долготы. Глубина — 3 257 метров. Океан начинает мелеть.
Лебедка крутилась на редкость хорошо и легко. Поэтому не будили Папанина и Федорова. Под самый конец, когда оставалось метров 700, Женя сам проснулся и пришел. Утром приятно поработать на лебедке: прогреешься и разомнешь косточки. После лебедки у меня как рукой сняло кислое настроение последних дней.
Ночью мечтал о хорошем бифштексе, чайной колбасе, французской булке, миногах и... стопке водки. До того размечтался, что к утреннему чаю нарезал сосисок и сделал с ними яичницу.
Несколько дней стоит штилевая погода. Передаю только метео. Много телеграмм в предпраздничные номера газет уже записаны в журнал и дожидаются очереди.
Не знаю, сумею ли дотянуть аккумуляторы до ветра. Барометр резко идет вниз.
Кстати, день сегодня юбилейный (для меня). Ровно год назад я прибыл на «Сибирякове» с Северной Земли в Архангельск. Пристали в 5 часов утра. Рассветало. В 8 уже был в городе. Запомнилась первая парикмахерская. Обычная убогая, провинциальная парикмахерская. Но там было тепло, светло (горели еще лампы) и пахло одеколоном. Чувствовал себя, как в раю. А тут еще — Москва...
В вечернем выпуске Москва сообщила, что французский президент посетил наш павильон на Международной выставке в Париже. Интересовался арктической работой и осматривал точную копию «палатки Папанина».
Иван Майский, дипломат, 53 года, полномочный представитель СССР в Англии, Лондон:
27 октября.
Закончилась «первая пятилетка» моего полпредствования в Англии!
Живо вспоминаю день 27 октября 1932 г.
Назначение полпредом в Лондон явилось для меня полной неожиданностью. Правда, читая в Гельсингфорсе в «Манчестер гардиан» сообщения о предстоящем уходе [Г.Я.] Сокольникова, я не раз прикидывал в уме, кто бы мог быть его наследником. Однако, мысленно перебирая всех возможных кандидатов, я почему-то никогда не думал о самом себе. Мне казалось, что я еще «недостоин» столь высокого и ответственного поста. Правда, до меня доходили слухи, что НКИД считает меня одним из наиболее удачных полпредов и что, вероятно, в ближайшем будущем я буду переведен из Финляндии в какое-то другое место (так мне, по крайней мере, рассказывал вернувшийся в августе 1932 г. из отпуска в Москве 1-й секретарь [Н.Г.] Поздняков), но дальше таких постов, как Прага или Варшава, моя фантазия не шла.
И вдруг 3 сентября я получил от М.М. уведомление, что назначен полпредом в Англию. Я не верил своим глазам. Телеграмма пришла рано утром. Я зашел в спальню, где еще спала Агния, и, разбудивши ее, сказал:
— У меня есть важная новость.
— Что? Что такое? — сразу взволновалась она. — На счет Н.?
У нас было в то время очень трудное положение с одним из сотрудников, и я с минуты на минуту ждал по этому поводу решения Москвы.
— Какой там Н.! — воскликнул я. — Дело гораздо серьезнее.
И я сообщил Агнии о моем новом назначении. Она была поражена не меньше меня. Тут же, в спальне, мы стали со всех сторон обсуждать создавшееся положение и наскоро набрасывать наши ближайшие планы.
Я был очень тронут доверием, проявленным в отношении меня М.М. и директивной инстанцией, и выразил свои чувства в ответной телеграмме. Известие о моем переводе в Лондон совершенно потрясло нашу гельсингфорскую колонию, особенно же торгпреда, покойного ныне т. Стоковского. Меня поздравляли, жали мне руки, желали успеха и счастья. Мы несколько раз снимались — всей колонией и группами. На прощанье колония устроила нам теплые проводы.
Спустя несколько дней я заехал в МИД и сообщил Ирьо-Коскинену, который тогда занимал пост мининдела, что уезжаю совсем из Финляндии.
— Т.е. как совсем? — с недоумением спросил Коскинен. — Что же вы будете теперь делать?
— Мое правительство назначило меня послом в Лондон.
— В Лондон?
Медлительный финский ум Коскинена никак не мог сразу освоить значение моих слов. Тогда я подробно разъяснил ему, что получил назначение полпредом в Англию, что, поэтому, моя работа в Гельсингфорсе естественно заканчивается, и что в недалеком будущем я должен буду совсем покинуть Финляндию. Я прибавил несколько любезных слов по поводу моего удовлетворения от трех с половиной лет пребывания в Гельсингфорсе и удовольствия в течение полутора лет работать вместе с ним. Только теперь Коскинен, наконец, понял, что случилось. Он помолчал минутку и затем сказал:
— Я бы выразил глубокое сожаление по поводу того, что мы теряем Вас, если бы я не сознавал, какое повышение для Вас означает это назначение. Позвольте поэтому поздравить Вас.
Затем началось ожидание английского «агремана». Лондон не спешил с ответом: прошло почти три недели, прежде чем из Англии пришло наконец, согласие. Виноват, перепутал последовательность событий: сначала я получил «агреман», а потом уже имел только что изложенный разговор с Коскиненом. Но это не так важно...
М.М. писал, что не позже второй половины октября я должен быть в Лондоне и, поэтому предлагал немедленно же взять месячный отпуск. Я, однако, как раз заканчивал редактирование второго издания «Современной Монголии», понимал, что в Англии, особенно в первые 6 месяцев, мне будет не до литературных работ, и потому, отказавшись от отпуска, предпочел остаться в Финляндии для того, чтобы довести свой труд до конца (к сожалению, по разным причинам второе издание моей книги о Монголии так и не появилось до сих пор).
Финны были поражены и огорчены моим отъездом. Правда, мне приходилось с ними много драться. В самые последние недели перед моим уходом из Гельсингфорса я опять дал им по носу в связи с нелепой выходкой полицейского начальника в Сало, вздумавшего, было, арестовать и меня, и мою машину (правда, не зная, кто находится в автомобиле) за то, что я обогнал его на дороге. Тем не менее финны чувствовали, что я не стремлюсь к обострению отношений, а наоборот, работаю над их улучшением, кроме того им льстило, что я интересуюсь Финляндией, ее народом, историей, искусством... Словом, финны были огорчены. Устроили мне «дружеские проводы», на которых жена Коскинена (муж ее как раз был в Женеве) выпила несколько лишку. Финские журналисты, которым я устроил прощальный прием, наговорили мне массу комплиментов. 2 октября я покинул Гельсингфорс и после краткой остановки в Ленинграде попал наконец в Москву.
О пребывании в Москве у меня остались какие-то смутные воспоминания. Пробыли мы в столице дней 15 и все время куда-то торопились. Имел я несколько бесед с М.М. Ознакомился с материалами. Перед отъездом побывал у В.М. Он дал мне, между прочим, такой наказ:
— Заводите возможно больше связей — во всех слоях, со всеми кругами! Будьте в курсе всего, что происходит в Англии, и информируйте нас.
Во время работы в Лондоне я следовал этому указанию. И могу смело сказать — не без успеха.
Выехал в Лондон, к новому месту назначения, что-то около 20 октября. Ехали вместе с покойным Довгалевским и его Н.П., возвращавшимися из отпуска в Париж. По дороге много беседовал с В.С.. Он рассказал мне подробно, между прочим, историю своих переговоров с [А.] Гендерсоном о возобновлении англо-советских отношений. В Берлине сделали остановку. Довгалевский уехал в Париж в тот же день, а мы с Агнией провели в Берлине дня два. В Париже мы просидели тоже несколько дней: Агния здесь экипировалась, а когда женщина пополняет свой гардероб, это всегда требует времени. Впрочем, Агния в данном отношении еще скромный человек.
27 утром мы выехали из Парижа в Лондон. Перед отъездом я позвонил в Лондон и попросил [С.Б.] Кагана встретить меня в Дувре. Путь между двумя западными столицами прошел без всяких приключений. Море было сравнительно спокойно. По дороге от Дувра до Лондона Каган наскоро знакомил меня с текущими делами. На вокзале в Лондоне нас ожидала почти вся колония — человек 300. Был также [Дж.] Монк как представитель ФО. На платформе произошла страшная сумятица. Товарищи с громкими криками окружили нас, начались страшные толкотня и давка. Газетные фотографы открыли свою бомбардировку. Бедный Монк оказался отброшенным и оттиснутым далеко в сторону. Я с трудом его разыскал и сказал несколько вежливых слов. Монк ничуть не изменился: он был все такой же, как тогда, семь лет назад, когда я впервые нанес ему визит в 1925 г., будучи назначен в Лондон советником.
Предшествуемые несколькими бравыми полисменами мы, окруженные шумной толпой товарищей, медленно продвигались по платформе к выходу. Еще момент — и мы в шикарной полпредской машине быстро несемся по знакомым улицам Лондона «домой», на 13, Kensington Palace Gardens, W8...
Входим медленно по каменной лестнице в прихожую... Подымаемся во второй этаж... Отворяем двери своей квартиры с надписью «private»... Обходим комнаты... Смотрим в окна....
Новый дом, новая страна, новая работа. А в голове, как молния, мысль:
— Сколько времени мне придется здесь провести? Что увидать? Что пережить? Что несет мне будущее?..
С того момента прошло 5 лет. И каких пять лет!
А в голове опять, как молния, мысль:
— Сколько времени еще? И что принесет это остающееся мне время?