5 ноября 1917-го
в дневниках
Софья Толстая, вдова Льва Толстого, 73 года, Ясная Поляна
5 ноября.
Пехота в сто человек солдат сегодня ушла, слава богу. Вечером приехали с Косой Горы старший милиционер, с ним инженер и еще четыре человека оттуда же. Оказывается, что они все охраняют нас, и дом, и книги, и уже раньше ночевали три ночи. Это приятно.
Владимир Вернадский, академик, 54 года, Петроград
5 XI. Утро. Вчера довольно безалаб[ерный] день.
...
Вечером у меня были Лев[инсои]-Лесс[инг] и Дьякон[ов], утром Иван [Гревс] — в связи с собранием ученых, художников и т. д. для протеста. Сговорились об организации. Брандт совсем никуда не годится как организатор.
От 9—12 ночи дежурил.
Работал над сероводородом и кое-что читал весь день — «Nature», о белом угле, Черепнина «Ист[орию] См[ольного] института».
Возможен арест — но бежать неприятно. За обедом были Сергей |Ольденбург] и Наша [Старицкий] — остаток субботу. К Сергею являлся от В[оенно]-рев[олюционного] ком[итета] по ин[остранным] делам Поливанов, который перестал говорить, когда С[ергей] заявил, что он не признает такового. Академ[ики] одобрили его образ действий. Поливанов хороший лингвист, пр[иват]-доц[ент] унив[ерситета], маленький человек в нравств[енном] отн[ошении], обычно заискивающий, тут был нахален.
Макаров рассказывал о кощунствах в Зимн[ем] дворце: в церкви евангелие обоссано, церковь и комнаты Ник[олая] I и Ал[ександра] II превращены были в нужники! Кощунство и гадость сознательные. Любопытно, что когда я рассказывал об этом Модзал[евскому] — он говорит — евреи! Я думаю, что это русские. Как и убийство царскосельск[ого] священника — очень порядочного человека. Какое-то безумие.
Сегодня в «Деле нар[ода]» поразительное по цинизму решение большевиков о свободе печати. Это что-то невероятное.
Зинаида Гиппиус, 47 лет, Петроград:
5 ноября. Воскресенье. Приехал Горький из Москвы. Начал с того, что объявил: "ничего особенного в Москве не происходило" (?!) X. видел его мельком, когда он ехал в свою "Нов. Жизнь". Будто бы, "растерян", однако "Нов. Жизнь" поддерживает; помогать заключенным (у него масса личных друзей среди б-кого "правительства") и не думает.
В стане захватчиков есть брожения; но что это, когда два столпа непримиримых и непобедимых на своих местах: Ленин и Троцкий. Их дохождение до последних пределов и незыблемость объясняется: у Ленина попроще, у Троцкого — посложнее.
Любопытны подробности недавних встреч фронтовых войск с большевистскими (где всегда есть агитаторы). Войска начинают с озлобления, со стычек, с расстрела... а большевики, не сражаясь, постепенно их разлагают, заманивают, и, главное, как зверей, прикармливают.
Навезли туда мяса, хлеба, колбас — и расточают, не считая. Для этого они специально здесь ограбили все интенданство, провиант, заготовленный для фронта. Конечно, и вином это мясо поливается. Видя такой рай большевистский, такое "угощение", эти изголодавшиеся дети-звери тотчас становятся "колбасными" большевиками. Это очень страшно, ибо уж очень явственен — дьявол.
Керенский, действительно, убежал, — во время начавшихся "переговоров" между "его" войсками и б-стскими. Всех подробностей еще не знаю, но общая схема, кажется, верна; эти "переговоры" — результат его непрерывных колебаний (в такие минуты!), его зигзагов. Он медлил, отдавал противоречивые приказы Ставке, то выслать войска, то не надо, вызванные возвращал с дороги, торговался и тут (наверно с Борисом и с казаками: их было мало, они должны были требовать подкрепления). Устраивал "перемирия" для выслушивания приезжающих "соглашателей"... Словом, та же преступная канитель, — наверно.
Рассказывают (очевидцы), что у него были моменты истерического геройства. Он как-то остановил свой автомобиль и, выйдя, один, без стражи, подошел к толпе бунтующих солдат... которая от него шарахнулась в сторону. Он бросил им: "мерзавцы!", пошел, опять один, к своему автомобилю уехал.
Да, фатальный человек; слабый... герой. Мужественный ... предатель. Женственный... революционер. Истерический главнокомандующий. Нежный, пылкий, боящийся крови — убийца. И очень, очень, весь — несчастный.
Георгий Князев, историк-архивист, 30 лет, Петроград:
5 ноября.
Были моменты, когда казалось, что сходишь с ума. Нельзя представить себе того, что происходило в эти дни. Сухая хроника событий одна уже заставит содрогаться от ужаса.
Будь проклята революция, как проклята война. Хуже войны революция. Что произошло? Хамы восторжествовали. Хамы пришли.
Мечты, народ, служение народу... Господи, как трагична судьба истинных народолюбцев — Плеханова, Керенского, тех юношей, которые были растерзаны солдатами в юнкерских училищах. Ведь, в большей своей части это все студенты и народники...
А что сделано с памятниками старины и искусства. Зимний дворец разграблен. Кремль пострадал. Василий Блаженный выгорел. Ходят самые зловещие слухи о том, что разрушен Успенский Собор, что погибли эрмитажные ценности, свезенные из Петрограда в Москву...
Недаром «взвыл» даже сам «народный комиссар» по народному просвещению товарищ Луначарский.
Когда был разрушен Реймский собор, весь мир вздрогнул, и мы русские испытали первый ужас грядущих мерзостей и запустения. Никому и в голову не приходило, что такая же участь постигнет и Московские святыни. И от кого? От своих же...
Свои... Они сделали, пожалуй, во сто крат больше зла Родине, чем враги немцы... И что случилось с народом русским. Он, словно угорелый. Кровь и злодейство кругом.
Пусть хронику пишут другие, я запишу, что слишком больно отозвалось в моем сердце за эти дни.
Надругательства над юнкерами дошли до изуверства. Люди, ходившие по больницам и видевшие растерзанных юношей, передают с ужасом свои впечатления.
Мой сослуживец Третьяков, между прочим, видел такую картину. У юноши, проткнутого в нескольких местах штыками был вырезан член и вложен в руку. По-видимому, это было сделано еще при жизни несчастного, т. к. руки его с членом не удавалось разжать. Десятки других в самых невероятных позах, исколотые, простреленные, изуродованные лежат по всем больницам.
Петр Костыков, наш архивный сторож бегал смотреть на Мойку на извлеченного из воды убитого, изуродованного кн. Туманова... Над телом тоже надругались...
Весь город в ужасе повторяет о тех насилиях, которым подверглись участницы женского батальона. Подвергая всем ужасам садизма, пьяные негодяи изнасиловали почти всех ударниц, арестованных в Зимнем дворце.
До сих пор никто ничего не знает о судьбе этих мучениц, потому что к ним никто не допускается.
В Царском селе произошли невероятные зверства. Матросы расстреляли даже священника... Несколько раз приходили к Плеханову. Несмотря на то, что он болен, делали у него обыски, допрашивали, обращались грубо и угрожали расправой. Так поступили с тем, кто сорок лет служил народу...
Не перечесть всех жертв. Не народ — а злодеи. И я вполне понимаю сослуживца Третьякова, который переживши все это сказал: «Так стоило ли столь самоотверженно служить народу. Ни один ли вывод отсюда — замкнуться в себя, жить своей индивидуальной жизнью». А он всегда был ярый народник и социалист; все время читал до событий «Новую Жизнь».
А чего добивались, чего добились? За три недели до Учредительного Собрания устроили гражданскую бойню. В Москве и под Петроградом произошли кровопролитные бои. Убиты тысячи. Во имя чего...
Так нужно было фанатикам безумной теории и Немецкому Генеральному штабу. И они добились своего. Для одних это — эксперимент всемирной социальной революции, для других — самый удобный способ войны (стоит только вспомнить книги германских военных ученых о том, как надо ослаблять противника изнутри гражданскими смутами).
Народ пошел за ними, поверил обещаниям. По темноте своей. Ведь рай сулят. И мир, и землю, и хлеб, и власть...
Да, бесстыдство «вождей» перешло все границы. Такой лжи и лицемерия мир, пожалуй, еще не видел.
Один пример:
Объявление: «Введенная Керенским смертная казнь на фронте отменяется». И в то же время издается приказ, в котором говорится, что грабители, погромщики и контрреволюционеры расстреливаются на месте без всякого суда... (Из приказа № 1 Муравьева).
Не надо больше примеров.
Эта ложь и лицемерие раздражает до потери самообладания. Берешь «Правду» или «Известия» из новой редакции роняешь газету, не выдерживаешь... Лишь в исторической перспективе можно будет читать все, что писалось в эти дни.
Я никак не могу забыть одной заметки в «Известиях» об облагораживающем значении «народных движений», как раз после того, как был разграблен пьяными бандами Зимний дворец, сброшены в Мойку 11 юнкеров и проч. и проч. «Количество уголовных преступлений в эти дни значительно уменьшилось» — говорилось в этой заметке. Словно, кто грязными руками хватает за душу, как вспомнишь о такой лжи и лицемерии.
Как это случилось, что весь немецкий план удался. Они разложили Россию. Помню одну перепечатанную во всех журналах карту будущего устройства Европы по Германскому плану. Это казалось плодом дикой фантазии шовинистической. И это действительность. Единой России нет.
Все это время мы были очень плохо осведомлены. «Диктатура пролетариата» лишила нас сразу и свободы печати и неприкосновенности личности, и жилища, и самого главного — хоть какой-нибудь правды.
Один страшный удар, по слухам еще окончательно не получивший подтверждения, получили союзники на фронте. Италия потеряла Венецию и 100 тысяч военнопленных.
До сих пор не знаем, правда это или нет. Слишком был бы этот удар тяжел.
Всеми большевистскими войсками в Петрограде командует полковник Муравьев, бывший полицейский пристав г. Москвы и, с месяц еще тому назад организатор ударных батальонов на фронте и ярый противник большевиков и их пропаганды.
Что это за личность.
Его приказ № 1 (тоже «первый»), расстрел на месте без суда, кажется циничнее всех подобных приказов и старого и нового времени. Присматриваясь к этой новой личности и всей его деятельности, испытываешь инстинктивное отвращение, как при виде чьих-то нечистот.
Устали все. Кажется нет больше сил работать... И ужас лег на душу. Ужас давит..
Юрий Готье, историк, академик, 44 года, Москва:
18 ноября (5 ноября).
Утром ходил до Музея, а потом до Кузнецкого моста, движимый любопытством, которое в этот момент оказалось сильнее всех других чувств. Разрушения ужасающие — в этом направлении особенно пострадали Городская Дума и «Метрополь»; впечатление ужасающее и неизгладимое, но еще хуже Никитские ворота, где мы были вечером — дом, бывший Боргести и дом Коробкова — полные руины; здесь и на Арбатской площади — окопы, проволочные заграждения; трамвайные провода валяются на земле, часы выбиты или беспомощно стоят, наклонившись в сторону; еще ужаснее очередь на опознание трупов перед анатомическим театром Университета; когда я шел обратно, то очередь доходила, загибаясь по тротуару, почти до National'я. Днем был у Яковлева, в Мертвом переулке, у кн. Голицына на совещании по делам Музея; решили в понедельник идти «почиститься», открыть же его тогда, когда будет спокойно и будет чем Музей топить. Разговоры везде скорее выжидательного характера, общее впечатление, что история и на этом не остановится. Ночью опять дежурил три часа, так же, как и Ляля; характерно, что от дежурства уже отказался сегодня один из представителей демократических элементов, и в нашей охране усиливается развал. Новая власть издает декреты об открытии всех магазинов с сегодняшнего дня — все было закрыто, кроме продовольственных лавок; о застеклении или забитии всех разбитых окон также в один день; очевидно, в России всякая власть умеет издавать приказы, которые нельзя выполнить. О внешнем мире сведений нет, и никакого представления о том, что делается в России, а тем более в других странах, составить себе нельзя.
Софья Толстая, вдова Льва Толстого, 73 года, Ясная Поляна
5 ноября.
Пехота в сто человек солдат сегодня ушла, слава богу. Вечером приехали с Косой Горы старший милиционер, с ним инженер и еще четыре человека оттуда же. Оказывается, что они все охраняют нас, и дом, и книги, и уже раньше ночевали три ночи. Это приятно.
Владимир Вернадский, академик, 54 года, Петроград
5 XI. Утро. Вчера довольно безалаб[ерный] день.
...
Вечером у меня были Лев[инсои]-Лесс[инг] и Дьякон[ов], утром Иван [Гревс] — в связи с собранием ученых, художников и т. д. для протеста. Сговорились об организации. Брандт совсем никуда не годится как организатор.
От 9—12 ночи дежурил.
Работал над сероводородом и кое-что читал весь день — «Nature», о белом угле, Черепнина «Ист[орию] См[ольного] института».
Возможен арест — но бежать неприятно. За обедом были Сергей |Ольденбург] и Наша [Старицкий] — остаток субботу. К Сергею являлся от В[оенно]-рев[олюционного] ком[итета] по ин[остранным] делам Поливанов, который перестал говорить, когда С[ергей] заявил, что он не признает такового. Академ[ики] одобрили его образ действий. Поливанов хороший лингвист, пр[иват]-доц[ент] унив[ерситета], маленький человек в нравств[енном] отн[ошении], обычно заискивающий, тут был нахален.
Макаров рассказывал о кощунствах в Зимн[ем] дворце: в церкви евангелие обоссано, церковь и комнаты Ник[олая] I и Ал[ександра] II превращены были в нужники! Кощунство и гадость сознательные. Любопытно, что когда я рассказывал об этом Модзал[евскому] — он говорит — евреи! Я думаю, что это русские. Как и убийство царскосельск[ого] священника — очень порядочного человека. Какое-то безумие.
Сегодня в «Деле нар[ода]» поразительное по цинизму решение большевиков о свободе печати. Это что-то невероятное.
Зинаида Гиппиус, 47 лет, Петроград:
5 ноября. Воскресенье. Приехал Горький из Москвы. Начал с того, что объявил: "ничего особенного в Москве не происходило" (?!) X. видел его мельком, когда он ехал в свою "Нов. Жизнь". Будто бы, "растерян", однако "Нов. Жизнь" поддерживает; помогать заключенным (у него масса личных друзей среди б-кого "правительства") и не думает.
В стане захватчиков есть брожения; но что это, когда два столпа непримиримых и непобедимых на своих местах: Ленин и Троцкий. Их дохождение до последних пределов и незыблемость объясняется: у Ленина попроще, у Троцкого — посложнее.
Любопытны подробности недавних встреч фронтовых войск с большевистскими (где всегда есть агитаторы). Войска начинают с озлобления, со стычек, с расстрела... а большевики, не сражаясь, постепенно их разлагают, заманивают, и, главное, как зверей, прикармливают.
Навезли туда мяса, хлеба, колбас — и расточают, не считая. Для этого они специально здесь ограбили все интенданство, провиант, заготовленный для фронта. Конечно, и вином это мясо поливается. Видя такой рай большевистский, такое "угощение", эти изголодавшиеся дети-звери тотчас становятся "колбасными" большевиками. Это очень страшно, ибо уж очень явственен — дьявол.
Керенский, действительно, убежал, — во время начавшихся "переговоров" между "его" войсками и б-стскими. Всех подробностей еще не знаю, но общая схема, кажется, верна; эти "переговоры" — результат его непрерывных колебаний (в такие минуты!), его зигзагов. Он медлил, отдавал противоречивые приказы Ставке, то выслать войска, то не надо, вызванные возвращал с дороги, торговался и тут (наверно с Борисом и с казаками: их было мало, они должны были требовать подкрепления). Устраивал "перемирия" для выслушивания приезжающих "соглашателей"... Словом, та же преступная канитель, — наверно.
Рассказывают (очевидцы), что у него были моменты истерического геройства. Он как-то остановил свой автомобиль и, выйдя, один, без стражи, подошел к толпе бунтующих солдат... которая от него шарахнулась в сторону. Он бросил им: "мерзавцы!", пошел, опять один, к своему автомобилю уехал.
Да, фатальный человек; слабый... герой. Мужественный ... предатель. Женственный... революционер. Истерический главнокомандующий. Нежный, пылкий, боящийся крови — убийца. И очень, очень, весь — несчастный.
Георгий Князев, историк-архивист, 30 лет, Петроград:
5 ноября.
Были моменты, когда казалось, что сходишь с ума. Нельзя представить себе того, что происходило в эти дни. Сухая хроника событий одна уже заставит содрогаться от ужаса.
Будь проклята революция, как проклята война. Хуже войны революция. Что произошло? Хамы восторжествовали. Хамы пришли.
Мечты, народ, служение народу... Господи, как трагична судьба истинных народолюбцев — Плеханова, Керенского, тех юношей, которые были растерзаны солдатами в юнкерских училищах. Ведь, в большей своей части это все студенты и народники...
А что сделано с памятниками старины и искусства. Зимний дворец разграблен. Кремль пострадал. Василий Блаженный выгорел. Ходят самые зловещие слухи о том, что разрушен Успенский Собор, что погибли эрмитажные ценности, свезенные из Петрограда в Москву...
Недаром «взвыл» даже сам «народный комиссар» по народному просвещению товарищ Луначарский.
Когда был разрушен Реймский собор, весь мир вздрогнул, и мы русские испытали первый ужас грядущих мерзостей и запустения. Никому и в голову не приходило, что такая же участь постигнет и Московские святыни. И от кого? От своих же...
Свои... Они сделали, пожалуй, во сто крат больше зла Родине, чем враги немцы... И что случилось с народом русским. Он, словно угорелый. Кровь и злодейство кругом.
Пусть хронику пишут другие, я запишу, что слишком больно отозвалось в моем сердце за эти дни.
Надругательства над юнкерами дошли до изуверства. Люди, ходившие по больницам и видевшие растерзанных юношей, передают с ужасом свои впечатления.
Мой сослуживец Третьяков, между прочим, видел такую картину. У юноши, проткнутого в нескольких местах штыками был вырезан член и вложен в руку. По-видимому, это было сделано еще при жизни несчастного, т. к. руки его с членом не удавалось разжать. Десятки других в самых невероятных позах, исколотые, простреленные, изуродованные лежат по всем больницам.
Петр Костыков, наш архивный сторож бегал смотреть на Мойку на извлеченного из воды убитого, изуродованного кн. Туманова... Над телом тоже надругались...
Весь город в ужасе повторяет о тех насилиях, которым подверглись участницы женского батальона. Подвергая всем ужасам садизма, пьяные негодяи изнасиловали почти всех ударниц, арестованных в Зимнем дворце.
До сих пор никто ничего не знает о судьбе этих мучениц, потому что к ним никто не допускается.
В Царском селе произошли невероятные зверства. Матросы расстреляли даже священника... Несколько раз приходили к Плеханову. Несмотря на то, что он болен, делали у него обыски, допрашивали, обращались грубо и угрожали расправой. Так поступили с тем, кто сорок лет служил народу...
Не перечесть всех жертв. Не народ — а злодеи. И я вполне понимаю сослуживца Третьякова, который переживши все это сказал: «Так стоило ли столь самоотверженно служить народу. Ни один ли вывод отсюда — замкнуться в себя, жить своей индивидуальной жизнью». А он всегда был ярый народник и социалист; все время читал до событий «Новую Жизнь».
А чего добивались, чего добились? За три недели до Учредительного Собрания устроили гражданскую бойню. В Москве и под Петроградом произошли кровопролитные бои. Убиты тысячи. Во имя чего...
Так нужно было фанатикам безумной теории и Немецкому Генеральному штабу. И они добились своего. Для одних это — эксперимент всемирной социальной революции, для других — самый удобный способ войны (стоит только вспомнить книги германских военных ученых о том, как надо ослаблять противника изнутри гражданскими смутами).
Народ пошел за ними, поверил обещаниям. По темноте своей. Ведь рай сулят. И мир, и землю, и хлеб, и власть...
Да, бесстыдство «вождей» перешло все границы. Такой лжи и лицемерия мир, пожалуй, еще не видел.
Один пример:
Объявление: «Введенная Керенским смертная казнь на фронте отменяется». И в то же время издается приказ, в котором говорится, что грабители, погромщики и контрреволюционеры расстреливаются на месте без всякого суда... (Из приказа № 1 Муравьева).
Не надо больше примеров.
Эта ложь и лицемерие раздражает до потери самообладания. Берешь «Правду» или «Известия» из новой редакции роняешь газету, не выдерживаешь... Лишь в исторической перспективе можно будет читать все, что писалось в эти дни.
Я никак не могу забыть одной заметки в «Известиях» об облагораживающем значении «народных движений», как раз после того, как был разграблен пьяными бандами Зимний дворец, сброшены в Мойку 11 юнкеров и проч. и проч. «Количество уголовных преступлений в эти дни значительно уменьшилось» — говорилось в этой заметке. Словно, кто грязными руками хватает за душу, как вспомнишь о такой лжи и лицемерии.
Как это случилось, что весь немецкий план удался. Они разложили Россию. Помню одну перепечатанную во всех журналах карту будущего устройства Европы по Германскому плану. Это казалось плодом дикой фантазии шовинистической. И это действительность. Единой России нет.
Все это время мы были очень плохо осведомлены. «Диктатура пролетариата» лишила нас сразу и свободы печати и неприкосновенности личности, и жилища, и самого главного — хоть какой-нибудь правды.
Один страшный удар, по слухам еще окончательно не получивший подтверждения, получили союзники на фронте. Италия потеряла Венецию и 100 тысяч военнопленных.
До сих пор не знаем, правда это или нет. Слишком был бы этот удар тяжел.
Всеми большевистскими войсками в Петрограде командует полковник Муравьев, бывший полицейский пристав г. Москвы и, с месяц еще тому назад организатор ударных батальонов на фронте и ярый противник большевиков и их пропаганды.
Что это за личность.
Его приказ № 1 (тоже «первый»), расстрел на месте без суда, кажется циничнее всех подобных приказов и старого и нового времени. Присматриваясь к этой новой личности и всей его деятельности, испытываешь инстинктивное отвращение, как при виде чьих-то нечистот.
Устали все. Кажется нет больше сил работать... И ужас лег на душу. Ужас давит..
Юрий Готье, историк, академик, 44 года, Москва:
18 ноября (5 ноября).
Утром ходил до Музея, а потом до Кузнецкого моста, движимый любопытством, которое в этот момент оказалось сильнее всех других чувств. Разрушения ужасающие — в этом направлении особенно пострадали Городская Дума и «Метрополь»; впечатление ужасающее и неизгладимое, но еще хуже Никитские ворота, где мы были вечером — дом, бывший Боргести и дом Коробкова — полные руины; здесь и на Арбатской площади — окопы, проволочные заграждения; трамвайные провода валяются на земле, часы выбиты или беспомощно стоят, наклонившись в сторону; еще ужаснее очередь на опознание трупов перед анатомическим театром Университета; когда я шел обратно, то очередь доходила, загибаясь по тротуару, почти до National'я. Днем был у Яковлева, в Мертвом переулке, у кн. Голицына на совещании по делам Музея; решили в понедельник идти «почиститься», открыть же его тогда, когда будет спокойно и будет чем Музей топить. Разговоры везде скорее выжидательного характера, общее впечатление, что история и на этом не остановится. Ночью опять дежурил три часа, так же, как и Ляля; характерно, что от дежурства уже отказался сегодня один из представителей демократических элементов, и в нашей охране усиливается развал. Новая власть издает декреты об открытии всех магазинов с сегодняшнего дня — все было закрыто, кроме продовольственных лавок; о застеклении или забитии всех разбитых окон также в один день; очевидно, в России всякая власть умеет издавать приказы, которые нельзя выполнить. О внешнем мире сведений нет, и никакого представления о том, что делается в России, а тем более в других странах, составить себе нельзя.