7 ноября 1942-го года
в дневниках и в стихах
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, политработник, Ленинград:
7 ноября.
25-летие Октября.
Солнечно... Окна сплошь покрыты инеем.
Утром вновь передавали речь Сталина, записанную на пленку: анализ обстановки, характеристика 1942 года...
В штабе и Пубалте празднично, солнечно. (Отличный обед: водка, салат, кусок селедки, рассольник, котлета с сушеной картошкой, кисель, кусок белого хлеба и масло.)
Говорим о сегодняшней английской сводке: разгром Роммеля — он потерял 600 самолетов, более 50 процентов танков, штабы, до 10 тысяч пленных (теперь больше) и отступает к Киренаике.
Бить Гитлера без передышки!
В нашей прессе — нарастающий оптимизм. Отмечается, что даже научная и техническая мысль Германии не смогла опередить нашу научную и техническую мысль. Наши артиллерийские, авиационные и танковые новинки бесспорны. И тут у немцев просчет. Но основной просчет Гитлера — это незнание сути, души России... По «статистике» у них, может быть, выходило одно, а в жизни гневное усилие народа — народа России — создало нечто новое, неожиданное для них. Это — наши резервные армии, эвакуация оборонной промышленности и рост ее; это — единство советских рядов; упорство бойцов Красной Армии и Флота... Здесь — не капиталистическая Европа! Мы намного выше!
В тылу идет огромная созидательная работа: испытания и открытия в институтах и лабораториях...
А Ленинград! Более ста видов нового оборонного производства. Могучая артиллерия — костяк обороны. Рост кадров!.. Мы ставим задачу — прорыв блокады. Об этом сейчас говорит генерал-лейтенант Говоров. Говорят от края до края — от Западного фронта до Камчатки — все люди СССР. Слово — дело! Это за двадцать пять лет советский народ доказал!
На 6 ноября подводники КБФ потопили 62 транспорта — 460 000 тонн. Нет сведений о лодке И.М. Вишневского. (Шведское радио говорит о гибели одной советской лодки в Ботническом заливе.) Балтийцы сбили 912 самолетов.
Вчера в Смольном: сияющие люстры, алое и белое, мрамор и золото... И живая толпа — сплошь воины... 70 процентов партийных организаций на фронте, 90 процентов комсомольцев на фронте. Борются партизаны Ленинградской области. Они уничтожили 40 000 немцев, более 400 мостов, десятки самолетов и пр.
Вся Европа и Америка должны участвовать в бою! Град ударов в ближайшие месяцы, — и войну, может быть, можно было бы закончить весной, летом 1943 года. Объективные условия для концентрированных контрударов вызрели: Англия и США имеют мощную армию, авиацию и флот. Бросив сто — сто пятьдесят дивизий на Западе и ударив на Востоке, можно одержать победу. В 1918 году уже в марте определился мрачный для Германии перелом войны. Для масс де-факто дело определилось 9 ноября 1918 года. Видимо, и сейчас так... Диалектический процесс, его тенденции определены СССР... Мы устояли!
В начале войны Гитлер спросил генералов Кейтеля и Браухича: «Выиграет ли Германия войну?» Кейтель сказал: «Да», Браухич: «Может быть...» Браухич давно в отставке, потому что старик сомневался. Он старой школы и помнил предупреждения Фридриха II и Бисмарка о России.
Читаю блистательную статью Мориса Тореза — о сопротивлении французского народа.
В 5 часов поехал на премьеру. Спектакль идет ровно, в темпе, чисто. После второго акта — овации. Спектакль выше других работ этого театра... Подумал — какая нужна драматургия, чтобы взволновать в будущем людей, переживших эту войну?..
Дмитрий Жигунов, 36 лет, майор, Ленинград:
Почти ежедневно самолеты немцев днем и ночью летают над городом, редко сбрасывают бомбы, наши зенитчики крепко теперь их бьют и они летают на огромной высоте до 8 тысяч метров, артобстрел как и прежде продолжается.
Начиная с декабря — наши войска под Сталинградом, Кавказе, Воронеже и Центральном фронте — перешли в наступление и очень успешное, уже вернули до 2-х тысяч населенных пунктов, много городов, огромное количество захватили трофеев и больше 200 000 пленных, а сколько убили и ранили окаянных фрицев и ганцев — не меньше 400 000.
Это не сказано радует и вселяет надежду на скорое окончание надоевшей войне.
Есть слух, что Армии — одевать будут погоны — как в старой царской армии и это правильно — ибо все эти «кубики» и «шпалы» ни какого эффекта больше не производят и не имеют вида.
Ещё есть указ — всем защитникам Ленинграда — дадут как память медали «За оборону Ленинграда» на получение такой медали я имею бесспорное право.
Секретарь Райкома ВКП(б) Кировского р-на мне сообщил, весьма приятную вещь — что в своей речи посвященной 25 летию Октября — Секретарь Городского Комитета Партии А.А. Кузнецов остановился на Кировской дивизии и в особенности на Кировском полку, где сказал «Что в основном врага на подступах к Ленинграду — остановила Кировская дивизия и в особенности Кировский полк» и сейчас пишут историю Кировской дивизии и нашего полка, я думаю и моя особа, займет скромное место в истории нашего полка.
Наша Красная Армия в горячих и жестоких боях с проклятой, но сильной немчурой — окрепла, закалилась, научилась искусству побеждать и теперь больше не знает, что такое отступление, а наоборот все с большей силой лупит немчуру и гонит его в свою вонючую Германию. Но и там достанем его и отомстим за все, за все заплатит проклятый гад — сполна.
Что-то я стал прихварывать, каждый месяц, то дней пяток, а то и больше болен, сказываются и ранения и контузии, ну да ни чего, как-нибудь до конца войны и проскриплю, а там если будут мои любимые, то и подлечится можно.
Все деньги, включая и зарплату последних месяцев — выслал матери, не могу допустить, что бы мать умерла с голода.
Мне деньги сейчас не нужны, когда будут мои любимые Веруська и Котик — будут и деньги и все что нужно.
Всеволод Иванов, писатель, 48 лет, Москва:
7 ноября. Суббота.
Праздничный завтрак в гостинице: манная каша, без молока, но с маслом, — ложек пять и около двух третей (остальное подавальщицы отливают себе — я видел) стакана какао, на воде, но с сахаром.
Утром читал «Записки ружейного охотника» Аксакова. Великолепно! Затем — «Критику „отвлечённых начал“» Соловьева. Начало слабое, но когда Соловьев начинает пересказывать Канта — хорошо. Вообще, в нынешнее время там, где хоть сколько-нибудь пахнет внутренней свободой, вернее, победой над самим собой, — приятно себя чувствуешь. Говорят, введут погоны и звания офицера. Как странно! И звание это, — опошленное всей российской литературой, и эти ненужные кусочки сукна на плечах, уже стали через 25 лет романтическими. Сейчас Д. Ойстрах играет, — по радио, — «Вариации на русские темы» и я вспомнил рассказ Тамары о том, как джаз Утесова исполнял что-то славянское и о славянах, после чего Гусев сказал: — «Вот — до чего довела евреев советская власть».
Окно в морозных узорах, — левое, правое уже оттаяло. Прямо — крыши дома, белые карнизы этажей, за ними темно-серые тучи, за Историческим музеем, сквозь легкий слой льда на окне, видны, как запекшаяся кровь, на фоне желтоватых туч, что у горизонта, две Кремлевских башни. Летят снежинки, — их немного. Приятно видеть их. Слышны аплодисменты в рупор. Сейчас будет вновь повторена речь Сталина, записанная на пленку. Вон она уже переливается эхом на кирпичных, пустынных улицах, изредка заглушаемая гудками автомобилей. Снег падает чаще, приглушая голос. Уже наметено его достаточно, чтобы явственно разглядеть скрепы между железными листьями крыш. По краям слуховых окон чердаков его еще больше. Тучи над крышей гостиницы разорвало, видна золотистая пленка, еще не открывающая неба. Четко заметна проволока радио гостиницы на двух шестах.
Выставка. Холодно. Все в пальто; в пиджаках Храпченко, его помощники да я, ибо пиджак у меня толстый, как пальто. Совсем нет молодых лиц, и все, кого ни встретишь из знакомых — постаревшие. Выставка называется «Великая Отечественная война» — и похоже, что художники ходят по улице, а открыть дверь в квартиру, где происходит подлинная жизнь, страдает, мучается и геройствует современный человек, — нет. Есть улица, взрывы в поле, корабли, взлетающие на воздух, неправдоподобное пламя, — но нет самой настоящей войны, — даже быта нет, улыбки, жизнерадостности — лица у всех исковерканы гримасами, а издали все картины похожи на обложки табачной коробки. Есть несколько правдивых картин о страданиях Ленинграда — и правда, как всегда, побеждает, — впрочем, великолепная ложь тоже побеждает, но в описании Москвы даже нет этой великолепной лжи. Плох П. Кончаловский — «Где здесь сдают кровь?» — я вот вижу донора — Николая Владимировича, брата Тамары. Он не работает, а живет на то, что дают по донорской карточке. А не работает он потому, что жена его боится оставаться ночью одна (работать как инженеру ему придется и ночью), а потому также, чтобы получше питать жену. Ему уже под 50, а она его старше лет на 5, и кроме того, у ней опухоль на груди, может быть — рак. Здесь и любовь плотская, и человечность, и долг перед Родиной — много очень хорошего, конечно, во время войны не говорят и не показывают кровь, и поэтому картина Кончаловского «Где здесь сдают кровь?» так же далека от крови, как и страстная неделя от подлинных страстей, но все же правде надо глядеть в глаза, хотя бы для того, чтобы увидеть эту правду... Возвращались мы по морозу, Тамара довольна всем — морозом, пищей, тем, что сегодня и утром, и вечером дают по полстакана какао, а рагу, как с гордостью сказал официант, «45 грамм в порции», но я тоскую по Ташкенту. Впрочем, в Ташкенте сейчас я бы тосковал по такой, как ныне, Москве. Из соседних комнат слышен кашель, радио, позванивают ложки (у официантов за утерянный прибор вычитают 250 руб.), а жалование, без вычетов, они получают 220, шуршит газета, которую читает Тамара, там Сталин впервые снят с орденом Звезда! То-то будет работы для художников!.. На улицах почти все штатские одеты в осеннее. Продали что ли зимнее? Или весь город «приезжие»? На вернисаже было только два писателя — я и Шкловский, да и тот, небось, потому, что пишет статью: что-то он очень внимательно рассматривал картины. Остальные — журналисты, приятели художников. Военных почти нет, а генералов, во всяком случае, нет ни одного.
Что такое авторитет? Возможность высказывать те мысли, которые остальным высказывать запрещено.
Вечером были на «Фронте», в МХАТ. Пьесу играют три театра сразу — вернее, все наличные театры Москвы. Говорят, она в Малом идет лучше, чем в МХАТе, но я этому не верю — уж очень она плоха. Люди, как лошади, разделены на старых и молодых, — и талант молодого не оправдан драматургически. Знание фронтовых дел не помогает, а мешает драматургу, он говорит о наступлении так детально, что не поймешь — о чем они спорят? Пьеса похожа на то множество «производственных» пьес, которых мы видели порядком. Публика сияет орденами. У Немировича-Данченко в комнатке, позади директорской ложи, какие-то герои с золотыми звездами на черных костюмах. Тарасова говорит мне шепотом:
— Но ведь я только что с фронта. В 30 километрах от Москвы — стреляют и все — движется... А здесь уже забыли. Я бы с удовольствием уехала в Свердловск, но мне говорят — я глупа.
На столе бутерброды с колбасой, вода с яблоками, чай, — и даже когда Немирович, весь от старости в красных пятнах, приказал — помявшись, принесли вазочку с сахаром и поставили перед ним. У стола, в сиреневатом френче и штанах, стоит Поскребышев, секретарь Сталина. Лицо широкое, монгольские узенькие глаза. Он только спрашивает, но сам ничего не говорит.
Народ очень весел и радостен, словно война окончена. Жена Чагина в черном шелковом платье, а сам он в ватнике. Пастернак сказал о пьесе:
— Если бы пьесами можно бы было выигрывать сражения, я смотрел бы на нее ежедневно. Но раз нельзя, то зачем ставить?
Билетеры, бледные, исхудавшие, «их никто здесь не кормил» — сказал Ливанов, — здороваются радостно. Что произошло? Чему радуется этот странный, легкомысленный народ? «Как я рада быть в МХАТе!» — восклицает рядом Тамара.
Вышли, и тьма, холодная, ветреная, мерзкая, охватила нас. От тьмы отделяются, вспыхивая, скользят силуэты машин. За городом — вспышки пламени, но так далеко, что гула выстрелов нет. Вестибюль гостиницы пуст. В лифте, вместе с нами, поднимается юморист Ленч. Он тоже был на «Фронте», но в театре «Драмы».
— Ну как?
— Скучно, — и видно, что так скучно, что он не может подобрать определения.
Кстати о «Фронте». Позавчера Н. Никитин в нашем клубе сказал Тамаре:
— Я хотел прийти к вам сегодня, но дело в том, что сегодня я иду на «Фронт».
Стоявший рядом Пастернак, не поняв его, спросил:
— Как? Пешком на фронт?
Ирина Эренбург, 31 год, журналистка, Москва (Илья - отец, Илья Эренбург):
7 ноября.
Вчера вечером речь Сталина. Илью повезли в Кремль за час до начала. Зачем? Таковы порядки. Мы слушали в гостинице. Говорил 40 минут, но многое не сказал. Тон иной, чем год назад. Победоносный. В Москве сегодня спали, на улице редко попадались прохожие. Вечером, т. е. часов в шесть, появились те, кто шел в театры. Пьяных мало. Настроение не праздничное. Просто выходной. Я на новой квартире. Маме и папе речь понравилась. Они сегодня пекли пирог.
Фрадкин: «Когда я допрашивал нашего атташе в Лондоне…» Разнообразные у меня знакомые! Хорошо бы знать, кто стукач.
Варвара Малахиева-Мирович, переводчица, 73 года, Москва:
7 ноября. Ночь.
…Нет, нет, нельзя спать Жучке под тремя теплыми прикрытиями как ни в чем не бывало, свернувшись клубком, когда уже зашевелилось средь ночи в разнеженной теплой Жучке ее человеческое сознание. Когда видит Жучка глазами души, как под Можайском Даниил с его больным позвоночником, с его тончайшими нервами, с мимозной душой впивает в себя все адские ужасы фронта. Как несет он под бомбами на носилках одного за другим растерзанных, изувеченных, умирающих людей. Вот в эту минуту, когда я пишу, а дописавши, опять превращусь в Жучку и свернусь клубком и забьюсь под прикрытия, — без всякого, без единого от смерти прикрытия стоит человек под летящим с неба дьявольским снарядом, и вот уже не стоит он, а распростерт на земле и отшиблена у него челюсть вместе с языком. И он не может даже окликнуть санитара. И тот проходит мимо. И самого санитара валит с ног другой осколок. Куда попал он? Вышиб глаз? Впился в легкое? Разворотил внутренности? Какой позор — эта бойня, эти подлые бомбовозы в небе, какое банкротство науки, придумавшей для этого крылья. Какое банкротство разума, не умеющего придумать способа, как прекратить войны. И какое великое-великое несчастие — лезть помимо своей воли, против своей воли в дьявольскую мясорубку. И убивать, кроме того, что самому быть убитым.
Самуил Маршак
БАЛЛАДА О ПЯТНАДЦАТИ
...Надо было дать нашим частям возможность занять выгодный рубеж обороны. 20-летний
лейтенант Дубовик сумел на некоторое время задержать немцев у Пятигорска, куда
прорвались вражеские танки с десантом автоматчиков. Лейтенант, случайно
оказавшийся в городе, организовал летучий отряд из комсомольцев и занял рубеж на
горе Машук. Под начальством у лейтенанта было всего 14 человек...
"Комсомольская правда"
Конечно,
Пятнадцать -
Число небольшое,
Но если пятнадцать ребят
Умеют сражаться,
Как эти герои,
Врагу они путь преградят.
Немецкие танки
Неслись к Пятигорску,
Был выброшен
Вражий десант,
Когда комсомольцев
Отважную горстку
Собрал
Молодой лейтенант.
Разбойники в касках
Взбирались на скаты,
На славную гору Машук.
Одна за другой
В них летели гранаты
Из детских уверенных рук.
Навстречу машинам
Со знаком паучьим
Часа полтора напролет
С вершины
Летели бутылки с горючим
И сыпал свинцом
Пулемет.
Четырнадцать парней
Сражались с десантом
Винтовкой, гранатой, штыком.
Пятнадцать их было,
С лихим лейтенантом,
Шестнадцать -
С горой Машуком.
Немецкие каски
Усеяли склоны,
Дорогу
У ног Машука,
Пока занимали
Рубеж обороны
Кавказские наши войска.
Теперь на врага
Мы обрушились лавой,
Страны выполняя приказ.
Пред нами опять -
Пятигорск пятиглавый
И склоны и балки,
Где с честью и славой
Бойцы защищали Кавказ.
________________________________________
Впервые в газете "Казахстанская правда", 1942, 7 ноября, под названием "Пятнадцать отважных", с подзаголовком "Баллада".
Всеволод Вишневский, писатель, 41 год, политработник, Ленинград:
7 ноября.
25-летие Октября.
Солнечно... Окна сплошь покрыты инеем.
Утром вновь передавали речь Сталина, записанную на пленку: анализ обстановки, характеристика 1942 года...
В штабе и Пубалте празднично, солнечно. (Отличный обед: водка, салат, кусок селедки, рассольник, котлета с сушеной картошкой, кисель, кусок белого хлеба и масло.)
Говорим о сегодняшней английской сводке: разгром Роммеля — он потерял 600 самолетов, более 50 процентов танков, штабы, до 10 тысяч пленных (теперь больше) и отступает к Киренаике.
Бить Гитлера без передышки!
В нашей прессе — нарастающий оптимизм. Отмечается, что даже научная и техническая мысль Германии не смогла опередить нашу научную и техническую мысль. Наши артиллерийские, авиационные и танковые новинки бесспорны. И тут у немцев просчет. Но основной просчет Гитлера — это незнание сути, души России... По «статистике» у них, может быть, выходило одно, а в жизни гневное усилие народа — народа России — создало нечто новое, неожиданное для них. Это — наши резервные армии, эвакуация оборонной промышленности и рост ее; это — единство советских рядов; упорство бойцов Красной Армии и Флота... Здесь — не капиталистическая Европа! Мы намного выше!
В тылу идет огромная созидательная работа: испытания и открытия в институтах и лабораториях...
А Ленинград! Более ста видов нового оборонного производства. Могучая артиллерия — костяк обороны. Рост кадров!.. Мы ставим задачу — прорыв блокады. Об этом сейчас говорит генерал-лейтенант Говоров. Говорят от края до края — от Западного фронта до Камчатки — все люди СССР. Слово — дело! Это за двадцать пять лет советский народ доказал!
На 6 ноября подводники КБФ потопили 62 транспорта — 460 000 тонн. Нет сведений о лодке И.М. Вишневского. (Шведское радио говорит о гибели одной советской лодки в Ботническом заливе.) Балтийцы сбили 912 самолетов.
Вчера в Смольном: сияющие люстры, алое и белое, мрамор и золото... И живая толпа — сплошь воины... 70 процентов партийных организаций на фронте, 90 процентов комсомольцев на фронте. Борются партизаны Ленинградской области. Они уничтожили 40 000 немцев, более 400 мостов, десятки самолетов и пр.
Вся Европа и Америка должны участвовать в бою! Град ударов в ближайшие месяцы, — и войну, может быть, можно было бы закончить весной, летом 1943 года. Объективные условия для концентрированных контрударов вызрели: Англия и США имеют мощную армию, авиацию и флот. Бросив сто — сто пятьдесят дивизий на Западе и ударив на Востоке, можно одержать победу. В 1918 году уже в марте определился мрачный для Германии перелом войны. Для масс де-факто дело определилось 9 ноября 1918 года. Видимо, и сейчас так... Диалектический процесс, его тенденции определены СССР... Мы устояли!
В начале войны Гитлер спросил генералов Кейтеля и Браухича: «Выиграет ли Германия войну?» Кейтель сказал: «Да», Браухич: «Может быть...» Браухич давно в отставке, потому что старик сомневался. Он старой школы и помнил предупреждения Фридриха II и Бисмарка о России.
Читаю блистательную статью Мориса Тореза — о сопротивлении французского народа.
В 5 часов поехал на премьеру. Спектакль идет ровно, в темпе, чисто. После второго акта — овации. Спектакль выше других работ этого театра... Подумал — какая нужна драматургия, чтобы взволновать в будущем людей, переживших эту войну?..
Дмитрий Жигунов, 36 лет, майор, Ленинград:
Почти ежедневно самолеты немцев днем и ночью летают над городом, редко сбрасывают бомбы, наши зенитчики крепко теперь их бьют и они летают на огромной высоте до 8 тысяч метров, артобстрел как и прежде продолжается.
Начиная с декабря — наши войска под Сталинградом, Кавказе, Воронеже и Центральном фронте — перешли в наступление и очень успешное, уже вернули до 2-х тысяч населенных пунктов, много городов, огромное количество захватили трофеев и больше 200 000 пленных, а сколько убили и ранили окаянных фрицев и ганцев — не меньше 400 000.
Это не сказано радует и вселяет надежду на скорое окончание надоевшей войне.
Есть слух, что Армии — одевать будут погоны — как в старой царской армии и это правильно — ибо все эти «кубики» и «шпалы» ни какого эффекта больше не производят и не имеют вида.
Ещё есть указ — всем защитникам Ленинграда — дадут как память медали «За оборону Ленинграда» на получение такой медали я имею бесспорное право.
Секретарь Райкома ВКП(б) Кировского р-на мне сообщил, весьма приятную вещь — что в своей речи посвященной 25 летию Октября — Секретарь Городского Комитета Партии А.А. Кузнецов остановился на Кировской дивизии и в особенности на Кировском полку, где сказал «Что в основном врага на подступах к Ленинграду — остановила Кировская дивизия и в особенности Кировский полк» и сейчас пишут историю Кировской дивизии и нашего полка, я думаю и моя особа, займет скромное место в истории нашего полка.
Наша Красная Армия в горячих и жестоких боях с проклятой, но сильной немчурой — окрепла, закалилась, научилась искусству побеждать и теперь больше не знает, что такое отступление, а наоборот все с большей силой лупит немчуру и гонит его в свою вонючую Германию. Но и там достанем его и отомстим за все, за все заплатит проклятый гад — сполна.
Что-то я стал прихварывать, каждый месяц, то дней пяток, а то и больше болен, сказываются и ранения и контузии, ну да ни чего, как-нибудь до конца войны и проскриплю, а там если будут мои любимые, то и подлечится можно.
Все деньги, включая и зарплату последних месяцев — выслал матери, не могу допустить, что бы мать умерла с голода.
Мне деньги сейчас не нужны, когда будут мои любимые Веруська и Котик — будут и деньги и все что нужно.
Всеволод Иванов, писатель, 48 лет, Москва:
7 ноября. Суббота.
Праздничный завтрак в гостинице: манная каша, без молока, но с маслом, — ложек пять и около двух третей (остальное подавальщицы отливают себе — я видел) стакана какао, на воде, но с сахаром.
Утром читал «Записки ружейного охотника» Аксакова. Великолепно! Затем — «Критику „отвлечённых начал“» Соловьева. Начало слабое, но когда Соловьев начинает пересказывать Канта — хорошо. Вообще, в нынешнее время там, где хоть сколько-нибудь пахнет внутренней свободой, вернее, победой над самим собой, — приятно себя чувствуешь. Говорят, введут погоны и звания офицера. Как странно! И звание это, — опошленное всей российской литературой, и эти ненужные кусочки сукна на плечах, уже стали через 25 лет романтическими. Сейчас Д. Ойстрах играет, — по радио, — «Вариации на русские темы» и я вспомнил рассказ Тамары о том, как джаз Утесова исполнял что-то славянское и о славянах, после чего Гусев сказал: — «Вот — до чего довела евреев советская власть».
Окно в морозных узорах, — левое, правое уже оттаяло. Прямо — крыши дома, белые карнизы этажей, за ними темно-серые тучи, за Историческим музеем, сквозь легкий слой льда на окне, видны, как запекшаяся кровь, на фоне желтоватых туч, что у горизонта, две Кремлевских башни. Летят снежинки, — их немного. Приятно видеть их. Слышны аплодисменты в рупор. Сейчас будет вновь повторена речь Сталина, записанная на пленку. Вон она уже переливается эхом на кирпичных, пустынных улицах, изредка заглушаемая гудками автомобилей. Снег падает чаще, приглушая голос. Уже наметено его достаточно, чтобы явственно разглядеть скрепы между железными листьями крыш. По краям слуховых окон чердаков его еще больше. Тучи над крышей гостиницы разорвало, видна золотистая пленка, еще не открывающая неба. Четко заметна проволока радио гостиницы на двух шестах.
Выставка. Холодно. Все в пальто; в пиджаках Храпченко, его помощники да я, ибо пиджак у меня толстый, как пальто. Совсем нет молодых лиц, и все, кого ни встретишь из знакомых — постаревшие. Выставка называется «Великая Отечественная война» — и похоже, что художники ходят по улице, а открыть дверь в квартиру, где происходит подлинная жизнь, страдает, мучается и геройствует современный человек, — нет. Есть улица, взрывы в поле, корабли, взлетающие на воздух, неправдоподобное пламя, — но нет самой настоящей войны, — даже быта нет, улыбки, жизнерадостности — лица у всех исковерканы гримасами, а издали все картины похожи на обложки табачной коробки. Есть несколько правдивых картин о страданиях Ленинграда — и правда, как всегда, побеждает, — впрочем, великолепная ложь тоже побеждает, но в описании Москвы даже нет этой великолепной лжи. Плох П. Кончаловский — «Где здесь сдают кровь?» — я вот вижу донора — Николая Владимировича, брата Тамары. Он не работает, а живет на то, что дают по донорской карточке. А не работает он потому, что жена его боится оставаться ночью одна (работать как инженеру ему придется и ночью), а потому также, чтобы получше питать жену. Ему уже под 50, а она его старше лет на 5, и кроме того, у ней опухоль на груди, может быть — рак. Здесь и любовь плотская, и человечность, и долг перед Родиной — много очень хорошего, конечно, во время войны не говорят и не показывают кровь, и поэтому картина Кончаловского «Где здесь сдают кровь?» так же далека от крови, как и страстная неделя от подлинных страстей, но все же правде надо глядеть в глаза, хотя бы для того, чтобы увидеть эту правду... Возвращались мы по морозу, Тамара довольна всем — морозом, пищей, тем, что сегодня и утром, и вечером дают по полстакана какао, а рагу, как с гордостью сказал официант, «45 грамм в порции», но я тоскую по Ташкенту. Впрочем, в Ташкенте сейчас я бы тосковал по такой, как ныне, Москве. Из соседних комнат слышен кашель, радио, позванивают ложки (у официантов за утерянный прибор вычитают 250 руб.), а жалование, без вычетов, они получают 220, шуршит газета, которую читает Тамара, там Сталин впервые снят с орденом Звезда! То-то будет работы для художников!.. На улицах почти все штатские одеты в осеннее. Продали что ли зимнее? Или весь город «приезжие»? На вернисаже было только два писателя — я и Шкловский, да и тот, небось, потому, что пишет статью: что-то он очень внимательно рассматривал картины. Остальные — журналисты, приятели художников. Военных почти нет, а генералов, во всяком случае, нет ни одного.
Что такое авторитет? Возможность высказывать те мысли, которые остальным высказывать запрещено.
Вечером были на «Фронте», в МХАТ. Пьесу играют три театра сразу — вернее, все наличные театры Москвы. Говорят, она в Малом идет лучше, чем в МХАТе, но я этому не верю — уж очень она плоха. Люди, как лошади, разделены на старых и молодых, — и талант молодого не оправдан драматургически. Знание фронтовых дел не помогает, а мешает драматургу, он говорит о наступлении так детально, что не поймешь — о чем они спорят? Пьеса похожа на то множество «производственных» пьес, которых мы видели порядком. Публика сияет орденами. У Немировича-Данченко в комнатке, позади директорской ложи, какие-то герои с золотыми звездами на черных костюмах. Тарасова говорит мне шепотом:
— Но ведь я только что с фронта. В 30 километрах от Москвы — стреляют и все — движется... А здесь уже забыли. Я бы с удовольствием уехала в Свердловск, но мне говорят — я глупа.
На столе бутерброды с колбасой, вода с яблоками, чай, — и даже когда Немирович, весь от старости в красных пятнах, приказал — помявшись, принесли вазочку с сахаром и поставили перед ним. У стола, в сиреневатом френче и штанах, стоит Поскребышев, секретарь Сталина. Лицо широкое, монгольские узенькие глаза. Он только спрашивает, но сам ничего не говорит.
Народ очень весел и радостен, словно война окончена. Жена Чагина в черном шелковом платье, а сам он в ватнике. Пастернак сказал о пьесе:
— Если бы пьесами можно бы было выигрывать сражения, я смотрел бы на нее ежедневно. Но раз нельзя, то зачем ставить?
Билетеры, бледные, исхудавшие, «их никто здесь не кормил» — сказал Ливанов, — здороваются радостно. Что произошло? Чему радуется этот странный, легкомысленный народ? «Как я рада быть в МХАТе!» — восклицает рядом Тамара.
Вышли, и тьма, холодная, ветреная, мерзкая, охватила нас. От тьмы отделяются, вспыхивая, скользят силуэты машин. За городом — вспышки пламени, но так далеко, что гула выстрелов нет. Вестибюль гостиницы пуст. В лифте, вместе с нами, поднимается юморист Ленч. Он тоже был на «Фронте», но в театре «Драмы».
— Ну как?
— Скучно, — и видно, что так скучно, что он не может подобрать определения.
Кстати о «Фронте». Позавчера Н. Никитин в нашем клубе сказал Тамаре:
— Я хотел прийти к вам сегодня, но дело в том, что сегодня я иду на «Фронт».
Стоявший рядом Пастернак, не поняв его, спросил:
— Как? Пешком на фронт?
Ирина Эренбург, 31 год, журналистка, Москва (Илья - отец, Илья Эренбург):
7 ноября.
Вчера вечером речь Сталина. Илью повезли в Кремль за час до начала. Зачем? Таковы порядки. Мы слушали в гостинице. Говорил 40 минут, но многое не сказал. Тон иной, чем год назад. Победоносный. В Москве сегодня спали, на улице редко попадались прохожие. Вечером, т. е. часов в шесть, появились те, кто шел в театры. Пьяных мало. Настроение не праздничное. Просто выходной. Я на новой квартире. Маме и папе речь понравилась. Они сегодня пекли пирог.
Фрадкин: «Когда я допрашивал нашего атташе в Лондоне…» Разнообразные у меня знакомые! Хорошо бы знать, кто стукач.
Варвара Малахиева-Мирович, переводчица, 73 года, Москва:
7 ноября. Ночь.
…Нет, нет, нельзя спать Жучке под тремя теплыми прикрытиями как ни в чем не бывало, свернувшись клубком, когда уже зашевелилось средь ночи в разнеженной теплой Жучке ее человеческое сознание. Когда видит Жучка глазами души, как под Можайском Даниил с его больным позвоночником, с его тончайшими нервами, с мимозной душой впивает в себя все адские ужасы фронта. Как несет он под бомбами на носилках одного за другим растерзанных, изувеченных, умирающих людей. Вот в эту минуту, когда я пишу, а дописавши, опять превращусь в Жучку и свернусь клубком и забьюсь под прикрытия, — без всякого, без единого от смерти прикрытия стоит человек под летящим с неба дьявольским снарядом, и вот уже не стоит он, а распростерт на земле и отшиблена у него челюсть вместе с языком. И он не может даже окликнуть санитара. И тот проходит мимо. И самого санитара валит с ног другой осколок. Куда попал он? Вышиб глаз? Впился в легкое? Разворотил внутренности? Какой позор — эта бойня, эти подлые бомбовозы в небе, какое банкротство науки, придумавшей для этого крылья. Какое банкротство разума, не умеющего придумать способа, как прекратить войны. И какое великое-великое несчастие — лезть помимо своей воли, против своей воли в дьявольскую мясорубку. И убивать, кроме того, что самому быть убитым.
Самуил Маршак
БАЛЛАДА О ПЯТНАДЦАТИ
...Надо было дать нашим частям возможность занять выгодный рубеж обороны. 20-летний
лейтенант Дубовик сумел на некоторое время задержать немцев у Пятигорска, куда
прорвались вражеские танки с десантом автоматчиков. Лейтенант, случайно
оказавшийся в городе, организовал летучий отряд из комсомольцев и занял рубеж на
горе Машук. Под начальством у лейтенанта было всего 14 человек...
"Комсомольская правда"
Конечно,
Пятнадцать -
Число небольшое,
Но если пятнадцать ребят
Умеют сражаться,
Как эти герои,
Врагу они путь преградят.
Немецкие танки
Неслись к Пятигорску,
Был выброшен
Вражий десант,
Когда комсомольцев
Отважную горстку
Собрал
Молодой лейтенант.
Разбойники в касках
Взбирались на скаты,
На славную гору Машук.
Одна за другой
В них летели гранаты
Из детских уверенных рук.
Навстречу машинам
Со знаком паучьим
Часа полтора напролет
С вершины
Летели бутылки с горючим
И сыпал свинцом
Пулемет.
Четырнадцать парней
Сражались с десантом
Винтовкой, гранатой, штыком.
Пятнадцать их было,
С лихим лейтенантом,
Шестнадцать -
С горой Машуком.
Немецкие каски
Усеяли склоны,
Дорогу
У ног Машука,
Пока занимали
Рубеж обороны
Кавказские наши войска.
Теперь на врага
Мы обрушились лавой,
Страны выполняя приказ.
Пред нами опять -
Пятигорск пятиглавый
И склоны и балки,
Где с честью и славой
Бойцы защищали Кавказ.
________________________________________
Впервые в газете "Казахстанская правда", 1942, 7 ноября, под названием "Пятнадцать отважных", с подзаголовком "Баллада".