12 ноября 1942-го года
в стихах и в дневниковой прозе
Поэт Александр Прокофьев из Лениграда по телеграфу передал в газету Красная звезда стихотворение
РОССИЯ
Товарищ, сегодня над нею
Закаты в дыму и крови,
Чтоб ненависть била сильнее,
Давай говорить о любви.
Под грохот тяжелых орудий
Немало отхлынуло дней,
Товарищ, мы — русские люди
Так скажем, что знаем о ней.
Расскажем и все будет мало,
Споем, как мы жили в ладу.
Товарищ, ты будь запевалой,
А я подголоском пройду!
Вся солнце, вся свет и отрада,
Вся в травах-муравах с росой,
Широкие ярусы радуг
Полнеба скрывали красой!
Поляны, поляны, поляны
Везде земляникой цвели,
Баяны, баяны, баяны
Звенели, горели и жгли!
Катились глубокие воды,
И ветер слетал с парусов
На красные трубы заводов,
На кроны дубрав и лесов.
И хмурые видели глыбы
В гранитном подножьи — прибой,
И в заводи, полные рыбы,
Слеталися чайки гурьбой!
И день занимался прекрасный,
И весен веселых гонцы
Галчата сидели на пряслах,
И шли бороздою скворцы.
Ручья в краснотале, всех краше
В них звезд голубых — огоньки,
В них русские девушки наши
Бросали цветы и венки!
И — любит не любит — гадали
В тени белоногих берез…
О, милые, светлые дали,
Знакомые с детства до слез!
Долины, слепящие светом,
Небес молодых синева.
На всем этом русская мета
И русского края молва!
Нам дорого это и свято,
Нам край открывался родной
За каждой травинкой примятой,
За каждой былинкой степной.
Встают за высокою рожью,
За взлетом на крышах коньков,
За легкой знакомою дрожью
Склоненных к воде ивняков;
За красною шапкой рябины,
За каждым дремучим ручьем,
За каждой онежской былиной,
За всем, что мы русским зовем,
Родней всех встают и красивей
Леса, и поля, и края...
Так это ж, товарищ, Россия,
Отчизна и слава твоя!
В этот же день того же года в том же Ленинграде Вера Инбер делает запись:
Окончательно устроились на зимовку в моей маленькой комнате. Перенесли сюда диван, обеденный стол, этажерку с посудой. У печки здесь сохранилась даже муха. Когда тепло — она оживлена и подвижна. Стоит Евфросинье Ивановне хуже истопить печку — муха вяло сидит на стене: она мне заменяет градусник.
Ночь была тихая. Сейчас тоже тихо. Что в Северной Африке — неизвестно, так как немцы специально не дают слушать радио: как только доходит до иностранных известий — тревога. Но все равно — в Ливии немцев бьют, это доподлинно известно.
Вечер. Немцы высадились в Тунисе. Кроме того, они заняли Виши, Марсель и Лион. Теперь вся Франция в их руках.
В Сталинграде бои идут за улицу, за дом, за лестничную площадку.
Воображаю, что делается сейчас в эфире. Какая там давка радиоволн, речей, сообщений, сводок, телеграмм и т. д.!
Что касается меня, то я должна неотрывно писать главу, иначе потом не угонишься за событиями.
Завершу пост стихотворением a la russe, написанным 12 ноября 1942-го в нейтральной Швейцарии Аллой Головиной
Город каменный, солидный.
Провожатель мой завидный.
Парень статный, парень видный.
По гостиному двору
Водит паву поутру,
Приглашает к серебру.
— Нам колечки позвончее,
Чтоб по гроб носить на шее!
Чтоб сердечки их слыхали,
Чтобы слезы просыхали
В ночь весеннюю бессонну
От веселого от звону,
Чтобы паву при разлуке
Не смущал никто во скуке,
Чтобы чуял, что — чужая
(Ждет иного урожая),
Чтоб, когда сойдемся вместе,
Сладко стало бы невесте,
Чтоб сердца соприкоснулись,
Цепи белые сомкнулись. —
За прилавком алая баба,
Словно заяц из ухаба,
Смотрит — колотая жаба,
Говорит в ответ слащаво:
Что за диво, слово право?
И тебе ли обручаться,
Коль навек пора прощаться?
Парень будто ты и путный,
Ветерочек твой попутный.
У тебя, небось, за морем
Есть жена, давай поспорим.
Так вальяжна, что под пару
Поддает где надо жару.
Ведь сюда назад дорожки —
Семиверстные сапожки,
Нашей дуре дай сережки,
Две жемчужные горошки.
Паруса твои порвутся,
Корабельщики собьются,
Волны вспять не повернутся.
Поэт Александр Прокофьев из Лениграда по телеграфу передал в газету Красная звезда стихотворение
РОССИЯ
Товарищ, сегодня над нею
Закаты в дыму и крови,
Чтоб ненависть била сильнее,
Давай говорить о любви.
Под грохот тяжелых орудий
Немало отхлынуло дней,
Товарищ, мы — русские люди
Так скажем, что знаем о ней.
Расскажем и все будет мало,
Споем, как мы жили в ладу.
Товарищ, ты будь запевалой,
А я подголоском пройду!
Вся солнце, вся свет и отрада,
Вся в травах-муравах с росой,
Широкие ярусы радуг
Полнеба скрывали красой!
Поляны, поляны, поляны
Везде земляникой цвели,
Баяны, баяны, баяны
Звенели, горели и жгли!
Катились глубокие воды,
И ветер слетал с парусов
На красные трубы заводов,
На кроны дубрав и лесов.
И хмурые видели глыбы
В гранитном подножьи — прибой,
И в заводи, полные рыбы,
Слеталися чайки гурьбой!
И день занимался прекрасный,
И весен веселых гонцы
Галчата сидели на пряслах,
И шли бороздою скворцы.
Ручья в краснотале, всех краше
В них звезд голубых — огоньки,
В них русские девушки наши
Бросали цветы и венки!
И — любит не любит — гадали
В тени белоногих берез…
О, милые, светлые дали,
Знакомые с детства до слез!
Долины, слепящие светом,
Небес молодых синева.
На всем этом русская мета
И русского края молва!
Нам дорого это и свято,
Нам край открывался родной
За каждой травинкой примятой,
За каждой былинкой степной.
Встают за высокою рожью,
За взлетом на крышах коньков,
За легкой знакомою дрожью
Склоненных к воде ивняков;
За красною шапкой рябины,
За каждым дремучим ручьем,
За каждой онежской былиной,
За всем, что мы русским зовем,
Родней всех встают и красивей
Леса, и поля, и края...
Так это ж, товарищ, Россия,
Отчизна и слава твоя!
В этот же день того же года в том же Ленинграде Вера Инбер делает запись:
Окончательно устроились на зимовку в моей маленькой комнате. Перенесли сюда диван, обеденный стол, этажерку с посудой. У печки здесь сохранилась даже муха. Когда тепло — она оживлена и подвижна. Стоит Евфросинье Ивановне хуже истопить печку — муха вяло сидит на стене: она мне заменяет градусник.
Ночь была тихая. Сейчас тоже тихо. Что в Северной Африке — неизвестно, так как немцы специально не дают слушать радио: как только доходит до иностранных известий — тревога. Но все равно — в Ливии немцев бьют, это доподлинно известно.
Вечер. Немцы высадились в Тунисе. Кроме того, они заняли Виши, Марсель и Лион. Теперь вся Франция в их руках.
В Сталинграде бои идут за улицу, за дом, за лестничную площадку.
Воображаю, что делается сейчас в эфире. Какая там давка радиоволн, речей, сообщений, сводок, телеграмм и т. д.!
Что касается меня, то я должна неотрывно писать главу, иначе потом не угонишься за событиями.
Завершу пост стихотворением a la russe, написанным 12 ноября 1942-го в нейтральной Швейцарии Аллой Головиной
Город каменный, солидный.
Провожатель мой завидный.
Парень статный, парень видный.
По гостиному двору
Водит паву поутру,
Приглашает к серебру.
— Нам колечки позвончее,
Чтоб по гроб носить на шее!
Чтоб сердечки их слыхали,
Чтобы слезы просыхали
В ночь весеннюю бессонну
От веселого от звону,
Чтобы паву при разлуке
Не смущал никто во скуке,
Чтобы чуял, что — чужая
(Ждет иного урожая),
Чтоб, когда сойдемся вместе,
Сладко стало бы невесте,
Чтоб сердца соприкоснулись,
Цепи белые сомкнулись. —
За прилавком алая баба,
Словно заяц из ухаба,
Смотрит — колотая жаба,
Говорит в ответ слащаво:
Что за диво, слово право?
И тебе ли обручаться,
Коль навек пора прощаться?
Парень будто ты и путный,
Ветерочек твой попутный.
У тебя, небось, за морем
Есть жена, давай поспорим.
Так вальяжна, что под пару
Поддает где надо жару.
Ведь сюда назад дорожки —
Семиверстные сапожки,
Нашей дуре дай сережки,
Две жемчужные горошки.
Паруса твои порвутся,
Корабельщики собьются,
Волны вспять не повернутся.